Чтение онлайн

У меня на губах вертелось сказать ей, что у нее не было для этого причин, но она продолжала говорить, а я… я хотела слушать. Назовите меня нуждающейся или тщеславной, но я хотела побольше услышать о своей матери, поскольку она призналась, что заботится обо мне и всегда заботилась, несмотря на наши различия.

— На тебе это тоже сказалось, — сказала она мне. — Ты всегда была такой расстроенной, такой растерянной. Ты перестала есть и не могла выносить никаких запахов, реальных или воображаемых, приятных или неприятных. Иногда ты плакала, а иногда злилась. Были даже моменты, когда твое кровяное давление взлетало до небес, пока ты не теряла сознание, — она глубоко вздохнула, прежде чем покачать головой и снова начать переставлять стебли. В комнате было еще по меньшей мере тридцать букетов, но она сосредоточилась на этом. — А потом, в один прекрасный день, ты исчезла. Мы искали несколько часов, но ты просто исчезла. Через некоторое время ты не оставила нам другого выбора, кроме как думать, что ты сбежала, причинила себе вред или, что еще хуже… кто-то похитил тебя, — подняв один из стеблей, она понюхала лепестки и улыбнулась. — Прошел еще день, прежде чем мы нашли тебя, — она повернулась ко мне с предостерегающим взглядом. — Ты спала в поле неподалеку, как будто ничего не случилось, — на снова посмотрела на букет. — Поле, полное таких цветов.

Мои брови поползли вверх, потому что я этого не помнила.

Совсем.

— Ты выглядела такой спокойной после стольких беспокойных ночей, что на мгновение я подумала… — она громко вздохнула, с трудом подбирая слова. — Я думала, ты умерла, Брэкстон.

Я вздрогнула от усталости в ее голосе даже сейчас.

— Мы отвезли тебя домой, — продолжила она. — Но на следующий день все началось сначала — плач и припадки. Всякий раз, когда ты была подавлена, напугана, сбита с толку или испытывала боль, ты бежала на то поле. Даже в те редкие моменты, когда ты была счастлива, ты все равно возвращалась туда. Ты всегда находила причину, потому что никогда не была по-настоящему спокойна, если не была окружена ими. Иногда мы снова заставали тебя спящей. В другое время ты пела, плакала, танцевала или смеялась без всякой причины. Твой отец не понимал. Ему это так надоело, что он пригрозил предать все огню. В последний раз, когда он вытащил тебя оттуда, ты умоляла его и обещала не возвращаться, но он принял решение, — она колебалась, говорить ли мне то, что я уже знала. — Он уничтожил его.

Я нахмурилась, жалея, что не могу сделать большего. Мне захотелось встать. Мне хотелось закричать. Мне хотелось прийти в ярость.

— Если ты знала, — с трудом выдавила я, — что это значило для меня… почему ты… не остановила его?

— Это было его решение, Брэкстон, а ты была так молода. С тобой могло случиться все, что угодно.

Я никак не отреагировала на то, что моя мать оправдывала себя тем, что она была слишком раболепна, чтобы помешать своему мужу отнять у меня единственное утешение, потому что это причиняло ему неудобства. Я никак не отреагировала, потому что у меня не было сил на гнев.

И потому что это не было новой информацией.

— Ты сказала мне, почему… после, — продолжила она. Мне было уже все равно, но у меня не хватило духу сказать ей об этом, поэтому я позволила ей продолжать. — Ты сказала мне, почему продолжала возвращаться туда.

Я не спрашивала о причине.

Я вообще ничего не говорила.

Я спокойно ждала, когда она сама мне все расскажет.

— Задолго до того, как все это началось, ты влюбилась в это поле. Иногда ты умоляла нас проехать мимо, просто чтобы ты могла его увидеть, — она сделала паузу. — Полагаю, имеет смысл, что это было единственное, что ты могла стерпеть в такое ужасное время.

Она выдернула один из стеблей из прозрачной вазы, но вместо того, чтобы поставить его на другое место и начать переставлять заново, моя мать подошла и встала у кровати, зажав его в пальцах.

— Думаю, ты не помнишь, как они пахнут? — спросила она меня.

Я покачала головой и тут же прокляла последовавшую за этим ослепляющую боль. У меня заколотилось в голове, и мне захотелось плакать. Заметив мою агонию, моя мать спокойно ждала с цветком в руке, пока это пройдет.

Благодаря саду в моей комнате я знала, что не утратила обоняния. Только способность чувствовать свои эмоции через него. Однако ароматы разных цветов смешивались вместе, что делало невозможным разделить и идентифицировать каждый из них.

Мне было интересно, кто их послал.

Я не подумала спросить мгновение спустя, когда моя мама сунула мне под нос стебель именно того цветка, и я вдохнула его аромат.

Землистый.

С сильным ароматом, как будто его только что сорвали с луга, который я когда-то любила, но не могла вспомнить. Я вдохнула глоток свежего воздуха, который он наполнил, но вместо того, чтобы вызвать забытое воспоминание об этом поле, я увидела лицо.

Царственные черты лица, непроницаемые глаза, идеальные светлые волосы… и надменный изгиб губ.

Оно исчезло слишком быстро.

Прежде чем я успела даже вспомнить его имя.

Отчаявшись, я использовала те немногие силы, которые у меня были, чтобы вырвать стебель у моей матери, которая, клянусь Богом, сжимала крестик у себя на шее. Я снова жадно вдохнула цветок, только на этот раз он вызвал другой запах и другой образ.

Ваниль.

Деревенский, лакомый и теплый, когда этого хотелось.

У лица, которое оно вызывало в воображении, была сильная челюсть, жесткий рот, каштановые волосы и пронзительный зеленый взгляд.

Как и прежде, я снова вдохнула.

Как и раньше, это дало мне что-то другое.

Ягоды.

Сладкий, питательный и вызывающий привыкание.

Я не могла насытиться, как только попробовала.

У него были грустные серебристые глаза, лохматые черные волосы и самые розовые губы с пирсингом.

Джерико.

Мое сердце выдохнуло его имя, и остальные немедленно последовали за ним.

Хьюстон.

Лорен.

Как я могла забыть о них? Возможно, прошел всего день, но даже мгновение показалось бы мне слишком долгим. Я бы никогда себе этого не простила. Теперь, когда я узнала, мне еще больше захотелось увидеть их.

Сирень.

Любовь пахнет сиренью.

Любовь — это сирень.

Возможно, моя голова и забыла об этом поле, но мое сердце — нет. Оно все это время пыталось сказать мне об этом. Я снова нашла свое пристанище в «трех разбитых рок-богах». Когда мир забудет о моей боли, я смогу убежать к ним и забыть. Они были моим убежищем, покоем и утешением. Я могла петь, я могла спать, я могла смеяться, я могла плакать. В их объятиях я могла просто быть.

Все, что мне нужно было знать, это почему их сейчас здесь нет.

— Мама…

Дверь открылась, прервав меня прежде, чем я успела спросить ее о них. Я почувствовала, как мой живот напрягся и потеплел. Это они?

— Мисс Фаун, вам пришлось нелегко, — поприветствовал меня доктор, войдя вместе с моим отцом.

Вздохнув, я откинулась на гору подушек, прежде чем уставиться на стебель сирени в своей руке.

Да.

Без шуток.

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕМЬ

На улице было тридцать восемь градусов (прим. +3 градуса Цельсия), и у меня замерзли яйца, но я оставался на открытом воздухе, под пронизывающим ветром. Я хотел быть уверен, что мы будем первыми, что увидит Брэкстон, когда ее привезут на каталке из больницы.

Прошло десять дней с тех пор, как она вырвала мое сердце из груди. Ее родители выгнали нас, когда приехали, и мы ничего не могли поделать, когда они запретили нам видеться с ней.

Брэкстон, всегда безжалостная разрушительница мозгов, сохраняла нейтральное выражение лица, когда я осматривал ее. У нее были синяки под глазами и на щеках, которые начали исчезать, и она была одета в сменную одежду, которую мы попросили Дани доставить, благодаря Розали, предупредившей нас, что сегодня день выписки ее сестры.