Чтение онлайн

Безусловно, и собаки ведут себя не лучше — если их не захватит благородная верность. Вот оно! Собачья верность абсолютна и чиста. Верность же человека всегда подточена его любовью к себе. Боже, они в сущности, безчувственным!

Опьянены собой и бесчувственны ко всему, кроме себя. В них есть что-то от рептилий, нечто змеиное.

Когда-то он идеализировал человечество. Идеализировал под влиянием глупой, не рассуждающей собачьей верности. Теперь же, отточив нюх, он распознал истинную суть этого вида. Хитрые звери, дьявольски хитрые — но вовсе не такие умные, как он полагал. Они, как и он сам, вечно скатываются в животную тупость. И в познании себя им далеко до Сириуса. А как он знает, как понимает их вид! Он вырос в выдающейся семье, но даже Трелони часто показывали себя тупыми и бесчувственными. Даже Плакси совсем не понимает себя. Она так поглощена собой, что не видит себя, как не видят леса за деревьями. Как часто она без малейшей причины, только из жалкого самолюбования воображает себя праведницей! Он-то знает, о да! И какой она бывает жестокой! Из прихоти заставляет его почувствовать себя подонком, червем…

Из всех свойств человека, с какими Сириус столкнулся в Кембридже, среди избранных, его больше всего бесила их способность к самообману. Все они вовсе не походили на те маски, которые являли миру. Тот же Макбейн… Конечно, он действительно предан науке — в некоторой степени — но куда сильнее предан самому себе, и даже себе не смеет в этом признаться. Почему не сказать себе: «О, я знаю себя как эгоистичную скотину, но стараюсь быть другим»? Вмести этого он изображает собачью верность науке. Но ведь он на самом деле не отдает себя науке. Разве что изредка, как и Томас. Бывают дни, когда они готовы умереть за науку. Да и тогда они умерли бы не только за науку, но и за свою научную репутацию.

О, боже! И этот вид правит планетой! И как надменно смотрит на все нечеловеческое. До чего неспособен вообразить душу, отличную от человечьей души! (неужели даже Плакси его обманула?) Как жесток, высокомерен! (Разве самой Плакси не случалось запустить в него коготки?). Как самодоволен! (Ведь даже Плакси в глубине души видит в нем «просто собаку»).

Да и вообще, каков это мир?! Стоит ли винить человек за то, что он таков, как есть? Все живое создано, чтобы мучить друг друга. Конечно, и сам Сириус — не исключение. Он такой же! Кто виноват в том, что он по природе — хищник, что пес питается кроликами или аргентинской говядиной, человек — почти всем без разбора, паразиты и микробы — человеком и, разумеется, люди пожирают людей? (Нет создания более жестокого и злобного, чем человек, кроме, разве что, мерзких кошек.) Каждый отчаянно бьется, чтобы удержать голову над водой, сделать еще несколько вдохов, пока есть силы, а потом идет на дно под тяжестью новой жизни. И надо всем этим — безмозглые, безрукие звезды, такие важные и сиятельные с виду. Там и здесь — мелкая планетка, покоренная полуразумным видом вроде человеческого. А на таких планетках, здесь и там, пара несчастных, пробудившихся дутой, гадают, зачем, черт возьми, все это существует, и что им делать с самим собой. Угадывая в себе скрытые силы, они беспомощно пытаются проявить их — всегда тщетно. Им вечно недостает огня, и как же часто они ломаются, как ломается сейчас он, Сириус! Очень редко им случается обрести что-то настоящее в творчестве или в сладостном общении с другой бодрствующей душой. Очень редко им случается что-то создать или чем-то стать, превзойдя собственную индивидуальность. Для этого должны пожертвовать своим Я, но взамен обретают новую жизнь. Но как это зыбко, мучительно медленно, и лишь на мимолетный миг! Срок целой жизни — лишь мельчайший отрезок в бесконечности времени. А когда все миры остынут или взорвутся — время останется и тогда… О, Боже, зачем?

В тот день, после встречи с Плакси, Сириус, возвращаясь в лабораторию, размышляя о человеческих пороках и о своем одиночестве в равнодушной вселенной, начал соскальзывать в волчье настроение. Раздражение всегда сказывалось на нем подобным образом, а он был очень раздражен. Он стремился выразить себя, а способа не знал. Щенком Сириус мечтал стать генералом, со сверхчеловеческим искусством направлять человеческие войска и победам. Смешные, несбыточные мечты! Позже он решил исследовать природу сибирской тундры или прерий (считая, что эти страны как раз для него), но как собаке нести с собой припасы и приборы, не всполошив местных жителей? А может, для него самое подходящее — разводить овец в Австралии или охотиться на канадском севере? Нет, теперь Сириус ясно видел: все это не для него. Остается одна карьера — лабораторного любимчика и подопытной собаки со сверхспособностями.

И все же что-то вечно точило его, словно нашептывая: «Давай, ты уникален. Ты один такой на свете и должен внести свой вклад. Найди свое призвание. Да, это трудно, но чтоб тебе пропасть, если не найдешь!». Иногда тот же голос говорил: «Черт возьми, люди — это стая. Ты — не человек, но ты создан ими и для них. Ты иной, и потому способен открыть для них новые горизонты, к которыми они сами не доберутся».

Миссия должна быть выполнена — быть может, посредством музыки? Его осаждали грандиозные фантазии.

«Единственный в мире композитор-пес не только изменил самую суть человеческой музыки, привнеся в нее нечто от утонченного слуха собак, но и выразил в своих несравненных произведениях фундаментальное духовное единство в разнообразии, объединяющее души всех видов: собачьих, человеческих и сверхчеловеческих».

Да нет, невозможно. Человечество не станет его слушать. И с какой стати он вообразил себя гением, способным проникнуть в непостижимую душу человека?

Возвращаясь в лабораторию, Сириус слушал знакомое нашептывание голоса, требовавшего «выразить свою душу» и отвечал на него безмолвным рычанием. Что он может сделать? Ничего! Он — уродец, недоразумение. Лучше бы его совсем не было.

Все ближе подступало бешеное желание понестись очертя голову по улицам. Жизнь для него пуста — почему бы не отринуть ее, почему бы не убивать этих нелепых, головастых обезьян, пока они не уничтожат его?

Не буду, не буду, — твердил себе Сириус. Пусть они — обезьяны или черви с ногами — суть их та же, что у меня. Убегая от себя, Сириус перешел на рысь, потом пустился галопом. Он жаждал уединения у себя в комнате. Попав туда, он час за часом до глубокой ночи мерил ее шагами. Эти часы перевернули его жизнь — и здесь я процитирую запись, сделанную им сами на следующий день — велеречивые фразы, свидетельствующие о его болезненном состоянии.

— Я ходил и ходил, больно задевая плечами о стены и при каждом повороте впиваясь зубами в штору. Это было своеобразной игрой — я представлял себя зверем в клетке. Башенные часы колледжа и церквей отбивали четверти. Затих шум машин, наступила ночь. Меня преследовал ярящий, любимый и отвратительный запах Плакси — и запах последней моей суки — обманывающий сладостной надеждой на красоту несуществующей души. Потом вдруг возник дружеский запах Идеала и запах овечьего стада в тумане.

Запах Пага, потного и взволнованного. Морозный запах, запах летнего дня, ветра с моря, ветра, поворачивающего с запада на восток. След кролика, зайца. Приводящий в ярость запах кошки. Зверинца. Хлороформа и двух похитителей.

За этим половодьем запахов мерещилось эхо звуков: тоны людских голосов, собачьих, блеянье овец и ягнят, стон или вой ветра, обрывки человеческих мелодий и темы моей музыки.

Вся жизнь словно обрушилась на меня запахами и звуками, и мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга: большей частью — ужасные, злобные мысли о власти надо мной человека, о том, что я так и не стал хозяином своей судьбы. Где искать спасения от пропасти, в которую я уже катился? Кто мне поможет? Томас никогда не понимал собственного создания. Элизабет всегда готова помочь и утешить, но для нее все мои беды — детские огорчения. А Плакси стала такой далекой… «Главное, — говорила она — это дух. Душой мы навеки вместе». А теперь? Что мы понимаем под словом дух? Стоит ли за ним что-то реальное? В конце концов, мы просто животные, хоть и наделенные некоторым интеллектом: животные разных видов, непоправимо разделенные судьбой, обреченные на вечный разлад, на неизбежную разлуку.

Почему, почему надежды всегда так сладки, а действительность так горька?

Я продолжал метаться взад-вперед по комнате, и тут произошло странное. Казалось, мои блуждающие мысли обрели новое, незнакомое качество. Я не испытывал подобного прежде, и все же оно показалось мне знакомым и близким, как запах Плакси, когда она полна любви, пронзительнее, чем запах сладкой суки, соблазнительнее, чем след лисицы.

Нет, не стану романтизировать. Это — научный отчет. Никакие новые сенсоры задействованы не были, но то, что происходило в сознании, нельзя описать иначе. Если это был аромат, то аромат любви, мудрости, творения, существующих ради самих себя, независимо от того, увенчает ли их успех и счастье. Острота этого аромата ошеломила меня свежестью и остротой. Меня и прежде манил этот след, пронизывающий вселенную, кружа и виляя, перемахивая расщелины и хребты, но тогда, в том возбужденном состоянии он представился мне так ярко, что для его описания потребовалось бы новое слово: не запах, не звук, не зрительный образ — но ближе всего к запаху.

И я пошел по следу. Я перестал метаться, лег, опустив голову на лапы. Внутренним нюхом, отметая все прочие запахи, я взял новый, незнакомый след. И запах его становился сильнее, ярче, тоньше. Иногда я сбивался и возвращался назад, чтобы снова поймать нить, или уставал, и тогда запах слабел. Но я вновь собирался с силами и продолжал погоню, сокращая расстояние между собой и добычей, и запах с каждым шагом манил все сильней.

Наконец случилось ужасное. С моим приближением запах небесной дичи как будто переменился. К небесной сладости примешались новые ноты: жгучие и душные, горькие, и утонченно-пугающие. Что-то в этом новом аромате туманило мне голову, как хлороформ, и вызывало ярость, как мощные запахи льва и тигра, но никакой земной запах не мог бы сравниться с этим в жестокости.