Чтение онлайн

Караван. Рисунок акварелью, XIX в.

Случилось, уверяют, однажды, что в тюрьме деребея не стало готовых жертв на обычное зрелище казни к проезду каравана. В такую пору всяк из обывателей, кому неудовольствие деребея грозило выбором его, тщательно укрывался. Уже наступал самый день прибытия поклонников, а деребей унывал в недоумении, боясь омрачить славу, заслуженную многолетними казнями, и уронить эффект Паясской дороги на воображение поклонников по недостатку классической ее декорации. «Придется, — говорил он своим приближенным, — повесить одного или двух из моих башибузуков (наездников), примером сказать, хоть тех, что ограбили без спросу проезжих купцов на прошлой неделе». «Виноваты-то они вдвойне, — отвечали ему советники, — что и без спросу ограбили, и в казну-то вашей светлости внесли самую безделицу, да беда в том, что они поделились с товарищами, а потому казнь их породит ропот в молодцах». Кючук Али-оглу призадумался. «Делать нечего, — сказал он, наконец, со вздохом, — как ни больно сердцу моему огорчать старого менялу, христианина Якуба, да уж, видно, кысмет ему, на роду написано поплатиться за других. Правда, бедняк уж столько лет верно мне служит, да и я зато много его миловал, а разве в самую крайность пришлось мне шарить в его сундуках; а вот уже месяца два лежит он в лихорадке, да так исхудал, что ему уже жизнь не жизнь, а мучение; умереть же все равно на подушке ли или на свежем воздухе». В тот же день больной меняла был повешен ко страху проезжих.

Сам сурра эмини, первостепенный вельможа, которому вверяются султанские дары в Каабу, должен был каждый раз огромными подарками покупать свободный проезд, а в случае, если подарки не были по вкусу деребею, они возвращались с почтительной просьбой одарить чем-либо побогаче в награду за усердие и за баранов, представляемых от имени хозяина округа почетному гостю.

Когда Кючук Али-оглу был пожалован в паши, приемы его остались те же, и даже в домашнем быту он не изменил простоте отцовских нравов туркменского пастуха. Костюма турецкого паши он не принял по той причине, что во всех базарах стамбульских не отыскался кавук [256] по мере огромной его головы. Гарема он не заводил, довольствуясь двумя законными женами, которые вместо того, чтобы оставаться за решеткой взаперти под стражей евнухов, отправляли всю домашнюю службу по обычаю туркменского племени. Пил он без меры по ночам, но поутру всегда вставал с солнцем, чтобы строить и перестраивать свои декорации или надзирать за сельскими работами. Любил он хвалиться умеренностью и аккуратностью и ставил себя в образец всем деребеям. И в самом деле, он не позволял своей сволочи разбойничать вне пределов округа и ссориться с соседями, а приказывал довольствоваться тем, что милосердный Аллах посылал им в Паяс. Зато внутри округа все допускалось.

В 1789 г. английское судно, сдавши груз в Искендерунском рейде, поплыло оттуда к месту, именуемому столбами пророка Ионы под Паясом, чтобы налиться водой. Тотчас по повелению Халиль-паши Кючук Али-оглу капитан Фоульс, им [судном] командовавший, и весь экипаж были схвачены и посажены в башню. Деребей требовал выкупа под предлогом законных взысканий за право коснуться его владений, и тем настойчивее требовал выкупа, что ни товаров, ни денег не было найдено на судне. Несчастный капитан, который не мог в мирное время, на берегах дружественной державы, под поручительством трактатов ожидать такого приема, будто на заблудшем островке индийских архипелагов, был так напуган видом, речами и приемами Халиль-паши, что, подозревая, вероятно, его в людоедстве, бросился с высоты башни. Из людей его экипажа одни последовали его примеру, другие померли в заточении. Спасся один малолетний мальчик, над ним сжалился изверг и послал его в подарок голландскому консулу в Халебе Массею, с которым он с давних лет вел дружбу.

Спустя два года французское судно с богатым грузом из Марселя в Халеб, по ошибке шкипера, который искал Искендерунского рейда, пристало в самый Паяс. Шкипер съехал на берег со своими бумагами, чтобы явиться в консульство. Его повели прямо к деребею, который смекнул делом, радушно принял гостей, а меж тем как он их угощал кофеем и шербетами, люди его свозили груз во дворец. Затем судно было затоплено, но шкиперу зла не сделали на основании законов восточного гостеприимства, ибо сам он с доверенностью явился к паше. Ему позволил деребей со всем экипажем следовать в Халеб к французскому консулу и даже дал им провизию на дорогу Груз состоял из тюков сукна и бархата, из часов и галантерейных изделий, сбываемых на Востоке. Он ценился в несколько миллионов. Все халебские европейцы терпели значительные убытки.

Голландский консул Массей, о котором мы уже упоминали, употребил свое ходатайство у деребея в надежде выручить, по уважению старой дружбы, хоть часть захваченных товаров. Он получил от Халиль-паши ответное письмо следующего содержания: «Благороднейший друг наш, достопочтеннейший в христианском народе! Мы получили драгоценный цвет красноречия Вашего, и содержание оного преисполнило душу нашу сладчайшей радостью при известии о вожделенном здравии Вашем. Что же касается до просьбы Вашей о возвращении каких-то тюков с корабля, занесенного морем к нашему берегу, то Вы хорошо ведаете, что по искренности взаимных между нами чувств все блага мира сего и самая даже жизнь — дело второстепенное. Клянусь тебе Аллахом, что для тебя готов я пожертвовать даже достойным моим сыном Дада-беком, но убедительнейше тебя прошу — не требуй от меня невозможного. Сам посуди: я в разладе с моим султаном (да сохранит Аллах его жизнь до окончания века); меня, видно, оклеветали в Стамбуле, отовсюду угрожают великие напасти, и в таких трудных обстоятельствах очевидно милосердие божье, которое нарочно присылает мне корабль с грузом; а ведь отроду не слыхано, чтобы к моему берегу заходили суда с грузом. Не грешно ли человеку отвергать дары божественного промысла? Я знаю, что франки станут требовать удовлетворения и возмездия у блистательной Порты. Того-то я и желаю, авось посчастливится мне при этой оказии исходатайствовать себе прощение. А впрочем, располагай мной без всяких ограничений, и да сохранит тебя милосердный Аллах».

После подобного отзыва купцы потеряли всякую надежду выручить добром свою собственность; они обратились с жалобами в Константинополь. Порта снарядила экспедицию из нескольких военных судов, чтобы в этот раз наказать деребея за все его проказы. Когда флотилия показалась пред Паясом, Халиль удалился в свои горы, а турки стали стрелять по пустым домам и грабить жителей. Прошло недели две-три; не стало провизии; бунтовщик усердно вызвался снабдить суда всем нужным, богато одарил турецких командиров часами и всякими вещицами с французского груза, поручил им доставить от него подарки и несколько мешков с золотом капудан-паше и взял с них слово, что сам капудан-паша исходатайствует ему милость у султана. И действительно, он был при этом случае пожалован третьим бунчуком и милостивым фирманом, в котором бесполезно повторялось приказание возвратить захваченные товары. Подобные экспедиции неоднократно наряжались и прежде, и после сего, и морем, и сухим путем, чтобы унять Халиля, а результаты всегда были те же.

В 1800 г. голландский консул Массей возвращался из Константинополя в Халеб, снабженный султанским фирманом. В ту пору деребей был опять в разладе с Портой, но Массей, по старой дружбе, не убоялся заглянуть в его вертеп в Паяс. Прежде чем он успел представиться своему приятелю, с которым не один раз он обменивался подарками по восточному обычаю, его схватили и посадили в башню. Пленник думал сперва, что его не узнали, что все это ошибка, недоразумение, но вскоре предстал к нему сын деребея Дада-бек и, обливаясь слезами, от имени своего отца объявил, что рок его испытует, что именно в такую пору, когда казна была истощена, вводит в его владения лучшего его друга и поневоле заставляет продержать его в заключении до взноса выкупа, соразмерного высокому званию их обоих.

По всем этим уважениям выкуп не мог быть определен менее 25 тыс. пиастров, что составит по тогдашней цене турецких монет более 20 тыс. руб. серебром. Впрочем, он ему советовал не унывать, возложить упование свое на бога и с твердостью переносить испытания, неразлучные с политическим поприщем. «Я сам, — говорил деребей своему пленнику чрез сына (он избегал личного свидания с ним), — я сам просидел однажды девять месяцев в тюрьме у Абд эр-Рахман-паши беленского, но бог помиловал затем и возвеличил меня». Как ни упрашивал Массей, чтобы по крайней мере сбавили цену выкупа, его душевный приятель деребей на все его просьбы отвечал, что это будет несовместно с его консульским чином, что он по долгу дружбы обязан остерегать его честь и поэтому не мог сбавить ни одного пиастра.

Пленник продал свое имущество в Халебе и внес треть выкупа. Между тем каждый раз, когда под окнами башни терзали или вешали кого-нибудь, паша посылал ему сказать, что это были такие же, как и он, пленники, оказавшиеся несостоятельными для взноса положенного выкупа. Наконец, сжалившись над ним, он сдал его проезжавшему каравану, с которого были насильно взысканы остальные две трети выкупа, с тем, чтобы купцы рассчитались с ним в Халебе.

Несколько лет спустя (1808 г.) разбойник этот умер в великой славе и в звании везира [257] , завещавши хищный свой нрав и свое могущество сыну Дада-беку. Голландский консул, вспомнивши, что молодой бек оказывал к нему большое сочувствие в эпоху его плена, обратился к нему с просьбой о возвращении денег 25 тыс. пиастров, так беспощадно с него взысканных. Дада-бек отвечал, что это невозможно по двум причинам: во-первых, возвращать взятое его отцом значило бы признать несправедливость его поступка: Аллах ему судья, но сыну не подобает осуждать умершего родителя. Во-вторых, если все те, кои могут иметь притязания к покойнику, станут требовать вознаграждения, то всей Паясской горы, будь она из золота, не достанет на удовлетворение всех.

Дада-бек наследовал хищный нрав и удальство своего отца, но не наследовал искусство его вести дела с Портой, с соседними племенами и с другими ему подобными вассалами. Халиль около полувека разбойничал, грабил народ и оскорблял правительство в качестве деребея и паши, а умер окруженный всякими почестями. Поприще сына его Дада-бека длилось не более восьми лет и заключилось позорной смертью.

Не довольствуясь грабежами на большой дороге, он пускался и в морские разбои, завел у себя вооруженные галеры и предпринимал экспедиции в Искендерунский рейд, откуда захватывал суда, и даже в Мерсин, пристань торгового города Тарсуса. Всего более повредил он себе тем, что не последовал мудрому правилу отца: довольствоваться чем бог послал в свой округ и не касаться соседей. В 1811 г. племена Таврийских округов под начальством юзкатского паши Эмина Чапан-оглу, по повелению Порты, в числе 12 тыс. или 15 тыс. сделали на него нападение, но были отражены. Затем пять лет спустя Мустафа-паша аданский, сын беленского деребея Абд эр-Рахмана, по наследственной вражде к Дада-беку вызвался у Порты его наказать. Он успел в своем предприятии, потому что все окрестные племена охотно к нему присоединились, негодуя на деребея. Бунтовщик был разбит и предстал пленником в Адану. Мустафа, после оскорблений и ругательств всякого рода, отправил голову его в Стамбул, а тело сжег. Скажем несколько слов об этом Мустафа-паше, который совершил одно из самых блистательных поприщ в Османской империи и играл некоторую роль в войне с Россией (1828–1829 гг.). По происхождению своему и по роду жизни его отца Абд эр-Рахмана Мустафа был достойным сверстником Дада-бека, его семейство славилось такими же бесчинствами в Белене, как и семейство Кючук Али-оглу в Паясе. По смерти отца Мустафа убил старшего своего брата Мулла-бека, чтобы завладеть округом, но третий брат привлек народонаселение к себе, а братоубийца бежал в Константинополь с казной. Там он сторговал Аданский пашалык, чтобы по соседству пугать младшего брата, в чем и успел. В награду за покорение Белена и Паяса и за наказание деребеев был ему пожалован Эрзурумский пашалык. Затем он переведен в Халеб и принял участие в описанном в главе 5 этой книги походе против Абдаллах-паши аккского по повелению Махмуда. Затем он постоянно переходил из одного пашалыка в другой, то в Анатолии, то в Румелии, пока, наконец, подвергся гневу Махмуда по жалобе нашего посольства за его проказы в эпоху Адрианопольского мира и был сослан в заточение в Бурсу.

По смерти Дада-бека в 1817 г. оставался десятилетний его брат Мистик-бек, который спасся от мщения Мустафы бегством к его недругу и соседу марашскому паше Календеру. Затем по удалении Мустафы из Аданы он возвратился в Паяс и завладел округом, будто законным наследием по отце и брате. Несколько лет бесспорно владел он под руководством своего дяди Зейтун-оглу, а в 1827 г. был атакован каким-то бродягой Хаджи Али-беком, который захватил Адану и ущелья Колек-Богаза безо всяких фирманов и не пропускал в Сирию пашей, наряжаемых туда из Константинополя. Как только завелась ссора между Хаджи Али-беком и Мистик-беком, вышел на ту же сцену еще другой бродяга, туркмен по имени Калага, завладел Тарсусом и, пользуясь отсутствием аданского владельца, занятого войной в Паясе, подступил к Адане. При известии о том Хаджи Али-бек поспешно заключил мир с Мистик-беком и возвратился в свои владения. Он напал на Кал-агу врасплох ночью под Аданой, когда он и вся его шайка лежали замертво после вечерних попоек, и тут же отрубил его голову, которую отправил в Константинополь при иламе, свидетельстве духовного суда, что он-то бунтовался против султанской власти, а сам Хаджи Али был усердным слугой султана.