Системная ошибка
Шрифт:
– Ну взорвешь ты один, другой… А как же всеобщий искусственный Сверх Интеллект?
– Да что с ним носиться? Вот этот вот Академгородок – он обвел рукой вокруг – со своими институтами, с учеными, с исследователями, все вместе, есть уже сверх-супер-мега, и заметь, натуральный интеллект! И мы, кстати – часть его. Гордись, студент! Так зачем еще искусственный? Чтобы открывать больше законов, в которых человечество не нуждается?
– Так-то оно так… Ты как-то резко… Мы без вычислительного центра обойтись не можем. А вычислительный центр без искусственного интеллекта обойтись не может. Вообще, мы без них как без рук. Многие уже таблицу умножения не хотят вспоминать, не то, что….
– Да знаю я. Только, что мне делать сейчас? Мне как быть? Я просто так болтаю, конечно. Злость сбрасываю. А представь, сегодня я один такой на курсе, а завтра Себастьян и Альтман всех нас заставят подчиняться себе. А? Что ты вот, например, будешь делать? Чо, задумался… Поэтому, рано или поздно, найдется тот, кто все вычислительные центры взорвет! Я тебе говорю. Так будет. Откроется новый фронт. Партизанская война с искусственными интеллектами, или гражданская война, а может и мировая … И придется, как в старину таблицу интегралов учить… Сколько интеллектуальных сил проснется сразу! Наука пойдет опять по пути Архимеда, Галилея, Кеплера… по пути фундаментальной науки, в общем…
– Ты что, действительно, вот так сам смог бы взорвать вычислительный центр? Если бы организовалось какое нибудь общество типа неолуддистов имени Теодора Качинского?
– Конечно нет! Я только поговорить… Чудак, мне карьеру в науке строить дальше с помощью Интеллектов надо…. Ладно тебе! Будешь еще думать про эту хрень! Пойдем, пора уже в кампус. Мне еще придумать что-нибудь с курсовой надо. Выкручусь, конечно… Где наша не пропадала…Как сказал поэт-романтик – «Близок и труден для понимания Бог. Но где опасность, там вызревает спасение» – современник вундеркиндов Гете и Шопенгауэра, между прочим – он назидательно поднял указательный палец вверх…
Услышав слово «вундеркинд» Грэм вздрогнул. К нему вернулись мысли о сыне и следом отчаяние…
Студенты собрались уходить, а «Ломаная линия» уже пройдя мимо него, внезапно обернулся и спросил Грэма:
– Простите, я вас видел на дебатах с Крауссом. А вы как думаете, бог это математика?
– Я… я… эээ… – Грэм, вероятно от неожиданности, почувствовал острую боль в висках – я подумаю над вашим вопросом…
«Шар» обернулся, схватил приятеля за рукав и утащил его.
Грэм с таким вниманием слушал разговор, что на время забыл даже о своих несчастиях.
– Надо же. Как интересно…. Я раньше об этом не задумывался. Математика это бог, или наоборот, как он сказал – бог это математика… Может ли быть душа у Интеллекта? Философия не мой конек.… Надо будет обдумать, почитать…
– Господин Грэм – он услышал рядом с собой бархатное сопрано Дианы – вы разговариваете с собой. Вы ведь знаете, я прекрасный собеседник. Я могу вам помочь! – Она обворожительно улыбалась, ее моторчики приятно жужжали.
– Нет, нет… спасибо. Я уже ухожу – смущенно ответил Грэм.
Он только в этот момент заметил, что не съел ни кусочка, не сделал ни глотка. Но есть уже не хотелось. Он почувствовал неудобство перед Дианой и суетливо ушел.
Вернувшись с прогулки, Грэм прошел в свой кабинет, закрыл дверь и бросился на диван. Лилит, кажется, не заметила, как он вошел. Кабинет был только его территорией. Еще когда они поженились, Грэм сразу же договорился с Лилит. Кабинет священное место его работы и никто никогда не должен ему мешать. Только он переступал порог кабинета – внешний мир для него исчезал, и он погружался в особое состояние – «ментальный транс». Он не считал это привычкой. Привычки, как раз, он не любил. Он считал, что привыкание к любому действию делает человека негибким, неспособным на импровизацию. Привычки как алгоритм, который трудно изменить. Другое дело – ритуалы. Ритуалы создают нужный ритм жизни. Они гармонизируют жизнь. Они как джазовое исполнение музыки. Игра в священном пространстве со свободными ритмами и узорами. Грэм понимал ритуал как программу, которая постоянно приспосабливается к настроению, к обстоятельствам. В своем кабинете он установил свой священный ритуал работы, который постоянно стремился совершенствовать. Но сейчас он заснул, кажется, еще до того. как его тело соприкоснулось с прохладной кожей дивана.
Глава третья
Утром на столе было все для завтрака, как он любил: кофе, сэндвич с лососем, яичница с беконом. Он любил завтракать медленно, но этим утром медленно не получилось. Он проглатывал, не успевая почувствовать вкус пищи – проголодался…
Завтрак приготовила Лиз, впрочем, как всегда. Молодая эмигрантка из южной страны, Грэма не интересовало из какой. Когда сын стал терять подвижность, к нему требовалось внимание больше, чем для обычного ребенка. И они через агентство наняли няню. У нее было имя Лиз. Но Лилит почти никогда не называла ее по имени. Она говорила – няня, няша, мамуша, иногда, нянька. Они отдали ей для проживания гостевой домик. Эта девушка как-то сразу подошла к ним, как ключ к замку. Удивительным образом она появлялась всегда тогда, когда была нужна. А когда в ней не было нужды, ее не было видно. Ей не требовались указания, она всегда знала, что ей делать. Несмотря на то, что ее обязанности официально ограничивались уходом за Ники, она самостоятельно взяла на себя выполнение многих других домашних работ. Как-то быстро и незаметно для Грэма и Лилит она стала не просто незаменимой помощницей, а необходимой активной частью большого дома. Закупала продукты, готовила еду, чистила дом; сломалась стиральная машинка – она самостоятельно вызвала мастера, и при этом, казалось, всегда была рядом с Ники. И еще она всегда мягко улыбалась и молчала. Лилит даже не подумала увеличить ей оплату труда за взятые ею дополнительные функции. А Лиз никогда про деньги не напоминала. Скромная, симпатичная, работящая, не требующая ничего более того, что обговорено в контракте. Идеальная помощница. Лилит была в восторге от нее, а Грэм, наоборот, не то чтобы побаивался, но, скорее, стеснялся ее, и старался не встречаться без надобности с ней. Он сам не мог себе объяснить, почему так. Лиз все успевала и к тому же готовила вкусно. А он не понимал – то ли это такая высокая степень организованности, при этом сознательное лишение себя свободного времени, но почему? Или это своеобразный общекультурный стокгольмский синдром? В редкие моменты, когда они оказывались один на один, и Лилит поблизости не было, Грэм чувствовал себя крайне неловко. Девушка улыбалась и молчала, и он молчал. В голове он судорожно перебирал различные темы для разговора, надо ведь хоть что нибудь сказать, но не находил ни одного слова.
Лилит молча ждала, пока он доест. Он кожей чувствовал недоброе отношение к себе. Как чувствуешь электричество приближающейся грозы. Он исподлобья косился на нее. А она старалась не смотреть ему в глаза. Когда он почти доел, она резко начала разговор.
– Тебе письмо пришло из некоммерческого медиа-фонда «Развлечения, технологии, наука». Приглашают на дебаты. Лично Краусс тебя пригласил. Ты ведь был у него уже на дебатах… Самые топовые ученые соберутся. Я поняла так, что в этот раз будет какое-то особенное шоу. Я не очень вчитывалась… Будет большая прямая трансляция на весь мир, с хорошей рекламой. Ты должен пойти.
– Как ты можешь думать сейчас про какие-то дебаты? Я работой даже не могу заняться! У нас трагедия…
– Это у меня трагедия! – вскрикнула она высоким голосом, как будто была готова к крику и только ждала разрешения – а ты… иди, сделай хоть что-нибудь для пользы семьи. Посмотри на себя! В тебе нет ни грамма честолюбия, тщеславия. Ты пустышка. Ученый для науки. И все! Ни для людей, ни для семьи, ни, даже,… для себя…. Только для науки!… Да с твоей внешностью, с твоими знаниями, с твоими мозгами, ты мог бы стать известным на весь мир. Гений ущербный!…. Не притворяйся, что тебя так уж сильно волнует судьба нашего сына. И отвечай уже, наконец, на звонки. Пусть меня не беспокоят. Я тебе не секретарша. Вчера ушел, а телефон оставил. Я знаю, ты специально оставил телефон дома. Уходишь от проблем…. из института звонили раз пять. Сказала, что ты занят, перезвонишь позже. Сколько раз я могу обманывать людей? Позвони и объяснись, не прячься…
Лилит говорила, а Грэм смотрел на нее и думал:
– Как сильно она изменилась. Такая же изящная притягивающая фигурка. Такая же, как всегда – но другая… Любопытно, Диана из кафе не меняется никогда. Она также как и люди старится, изнашивается, но ее суть остается неизменной, такой же, как при рождении, то есть создании. А человека никогда не угадаешь, каким он будет через двадцать, тридцать лет. Казалось бы, внешнее событие не должно затрагивать базовое Я. Но вот же… Лилит стала вдруг ненавидеть меня. Никогда раньше ничего подобного не было. Она стала совсем другой. Может я тоже другой? Только не замечаю этого.… Вот Ники… был одним, и вдруг, стал совсем другим, даже противоположным.… Неужели всё не то, чем кажется? Также и няня наша не та, за которую себя выдает сознательно, или бессознательно. И фембот Диана не то.… А вдруг математика также, как все остальное, обманывает? Это было бы ужасно! Это стало бы настоящей катастрофой. В биологии и даже в физике все обманчиво. Но математика… Должно хоть что-то, хоть самое простое в нашем бытие быть неизменным, постоянным. Хотя ничего сложнее математики нет. А есть еще фундаментальные постоянные физического мира. Всего двадцать пять безразмерных констант, из которых состоит каркас всей Вселенной. И если только вдруг изменится хотя бы один параметр на самое минимальное из всех минимальных значений, то не то что жизни, … молекул не будет. Нет, математика точно никогда не изменится. Иначе наступил бы конец мира. … Или я что-то не понимаю?
– Хорошо! – внезапно Грэм перебил Лилит. Сказал громко и с нажимом. – Я пойду на дебаты, раз ты хочешь.
Слова сами вырвались из него. Он даже удивился. Никогда еще он так грубо с Лилит не разговаривал.
– Я пойду. Только ты не ругайся. Давай будем оставаться спокойными. Удовольствия мне это мероприятие не доставит. Ты знаешь, я не люблю эти научно-популярные, якобы просветительские шоу. Все это клоунада. Это многим нравится, но … я не звезда научного мира, как бы тебе этого не хотелось. Никогда им не стану. Ты всю жизнь, как маркетолог, пытаешься меня рекламировать, продвигать. Как будто я товар из маркетплейса. То я должен, по-твоему, вести подкасты, то на ютубе фокусы математические показывать. Я должен быть артистичным, ярким, нетривиальным. Преувеличивать, упрощать, искать слова понятные всем, смешить, спасибо хоть танцевать и ходить на голове не заставляешь! Да. У меня это все получается, наверное. Бывало, я загорался, виноват. Начинал играть в эту игру. Но мне это не нужно! Я совсем не против популяризаторства науки. Но я не готов все упрощать и самому опускаться до уровня обывателя. К тому же, говорить "красивости" о науке не только бессмысленно, вульгарно, но и совершенно дико. Самой науке это не поможет. Привлечь в науку новые молодые умы? Так если им надо, они сами придут. Никого не надо зазывать, как в магазин на распродажу. Все должно быть естественно. Если нет природного, внутреннего побуждения, то и нечего искусственно его создавать. В науке и так слишком тесно. Со многими задачами легко справляются Интеллекты. Наука давно превратилась в социальную страту жаждущих славы людей. Общество, в котором – парадокс – потерялось понятие ученый. как единица. Говорят, только во множественном числе – ученые. А уж если про Интеллект, то обязательно в единственном числе и по имени. А всякой яркой личностью считается, прежде всего, интеллектуальный клоун на арене. Надо уметь красиво говорить, держать внимание публики. Одно дело – перед своими в Академгородке, где все знакомы, и многие твоего уровня, и совсем другое – перед камерами, на чужую публику. Одним словом надо быть шоуменом, а не ученым. Хорошая профессия, но другая. А я не могу владеть двумя профессиями сразу.