Чтение онлайн

Я вышел до рассвета, когда Торн ещё спал за стеной, а хижина стояла в плотной предрассветной горной тишине. Котомку собрал с вечера, уложил сухой паёк на пару дней, склянку мази, нож и верёвку. Карту свернул и засунул за пазуху, туда же, где лежал каменный оберег с лисьим контуром, отданный мне рыжей лисицей ещё летом. Таскал его в котомке с тех пор и ни разу не доставал, относясь к нему больше как к сувениру, чем к рабочему инструменту. В прошлой жизни я так же таскал с собой разные памятные вещички и в этом мире тоже не стал изменять себе.

Снаряжение проверил дважды, застегнул ремни, накинул капюшон и толкнул дверь в морозную темноту. Снег под сапогами скрипнул сухим звуком. Тропа к восточному гребню начиналась за ельником, и я двинулся проторённым маршрутом, мимо поленницы и навеса с мясом, через ручей по камням.

Молниеносный Шаг изменился, и я понял это на первом часу движения. Раньше каждое применение требовало сосредоточения. Нужно было собраться, направить ману в ноги, ощутить узел напряжения в районе солнечного сплетения, мысленно указать направление и отпустить.

Последовательность из нескольких осознанных действий занимала секунду-полторы, и каждая из этих секунд могла стоить жизни в настоящем бою. Теперь последовательность сжалась в одно движение. Тело знало, куда и как, мана текла по каналам вместе с намерением, и я перемещался сквозь ельник рывками, перетекал от ствола к стволу, от прогалины к прогалине, и месяц назад такая лёгкость казалась мне невозможной, но сейчас все было иначе.

Расстояние, которое я прикидывал как трёх-четырёхдневный переход, съедалось быстрее. Лес перестал быть препятствием и превратился в среду, через которую я двигался свободно, считывал рельеф через подошвы сапог и через пульсацию растительной татуировки на предплечьях.

Я угадывал каждый подъём и спуск по вибрациям земли, и тропа открывалась глазам уже знакомой. Корневая сеть подсказывала направление, посылала вибрации через мёрзлую почву, и я шёл по ней, подправляя курс на ходу.

Восстановление между рывками тоже ускорилось. Раньше после серии перемещений мана проседала заметно, и я останавливался, пережидая слабость. Сейчас каналы наполнялись ровнее, серебристые линии на коже тянули из леса ровную фоновую подпитку, и резерв держался на уровне, позволявшем двигаться почти непрерывно.

Тело тоже стало другим. Утренние отжимания и пробежки по ельнику, которые я не бросал ни разу за месяцы в Пределе, дали результат, набиравшийся медленно и проявившийся разом. Прежний Вик выдыхался после четверти часа бега, я же шёл часами, не сбавляя темпа, и обдумывал маршрут на ходу.

Перевал через каменный зуб я взял к полудню, поднявшись по южному склону, где снег подтаял и обнажил серую породу. С гребня открылась заваленная снегом долина с тёмной лентой ручья на дне, а за ней, на востоке, вставала синеватая стена хребта, к которому мне предстояло выйти.

Ветер на гребне нёс запахи с дальних склонов, и Усиленные Чувства перебирали их, отделяли хвою от мёрзлой глины, влажный камень от звериного следа. Территория здесь была мне незнакома. Дальше восточного гребня я не забирался ни разу, и каждый шаг вёл в места, которые не значились на моей карте.

Я спустился в долину, перебрался через ручей по обледеневшим камням и двинулся дальше, набирая темп. Корневая сеть под снегом истончалась по мере удаления от Предела, сигналы приходили реже и глуше, и я компенсировал это Усиленными Чувствами, развернув их шире и подхватывая каждый звук и запах на пределе дальности.

Гул карьера долетел до меня сквозь лес. Тяжёлые глухие удары чередовались с мерным скрежетом, а изредка их перебивал резкий треск, и весь этот рабочий шум в Пределе звучал чужеродно, сбивал ровный лесной фон. Размеренный человеческий ритм заставил меня замедлиться и перейти из движения в наблюдение. Покров Сумерек лёг на контуры тела размытой тенью, и я стал частью подлеска, ещё одним тёмным пятном между стволов.

Вместе с ветром донёсся запах дыма, горелого камня, пота и металла. Я подбирался с подветренной стороны, держась в ельнике, где хвоя глушила шаги, и вырубка открывалась мне постепенно.

Сперва между стволами показались куски неба там, где деревьев стоять не должно, а следом открылся обнажённый горный склон с тёмными прямоугольными провалами шахтных входов. Широкая просека под две телеги прорезала здоровый лес и тянулась к западу, а по её краям торчали свежие, побелевшие от мороза пни.

Лагерь у подножия склона кипел работой. Длинные бараки из грубого тёса, крытые дранкой, стояли в ряд, между ними разместились навесы с инструментами, сараи и коновязь с десятком лошадей, а отгороженная жердями площадка была завалена мешками и тюками. Между постройками сновали рабочие в грязных робах и слуги с вёдрами и корзинами, а крепкие фигуры с оружием на поясах и в кожаных доспехах держались поодаль, и на плечах у них мелькали нашивки с гербом. Оленя на синем поле я разглядел даже с расстояния.

Всё тут было обустроено основательно, с заделом на долгое время, а не просто в виде временного места пребывания. Вдоль бараков шли дренажные канавки, и утоптанные дорожки между постройками были присыпаны гравием. По периметру лагерь обнесён бревенчатым частоколом с воротами на запад. Здесь работали давно и собирались работать долго, и масштаб выходил серьёзнее, чем описывал свояк Брауна. Три тёмных провала на разной высоте склона, соединённые деревянными пандусами и лестницами, давали рабочим удобный путь таскать мешки с рудой к сортировочной площадке внизу.

Звери уходили отсюда. Я читал это по следам в снегу на опушке и по молчанию подлеска, где не осталось ни помёта на тропах, ни лёжек под ёлками, обычных маркеров присутствия. Территория вокруг карьера превратилась в мёртвую зону, радиусом в несколько сотен шагов, и ушло отсюда всё живое, кроме людей и лошадей. Корневая сеть под снегом ощущалась глухо, перебитая траншеями и насыпями, а линии на предплечьях еле улавливали слабый рваный сигнал.

Последствия расползались кругами, и я видел их. Вырубка просеки уничтожила подлесок на полосе шириной в десяток шагов и длиной в несколько сотен, и вместе с ним пропали гнездовья мелких птиц и норы грызунов, а следом исчезла кормовая база для хищников, которые ими питались. Мусорная порода в ручье перекрыла водоток, и ниже по течению пересохли заболоченные участки, где весной нерестилась рыба, а осенью кормились цапли и выдры. Грохот взрывных работ добивал то, что не уничтожила вырубка, потому что крупные звери не выносят постоянного шума и покидают территорию, а за ними тянутся хищники, и так вся цепочка рассыпается до последнего звена.

В прошлой жизни я писал заключения о подобных каскадах для природоохранных комиссий, и каждый раз картина повторялась, только масштаб менялся, в зависимости от наглости нарушителей.

Пока я наблюдал, у северной границы лагеря поднялся шум. Лязг оружия смешался с криками, и следом воздух дрогнул от короткой магической вспышки, а по насту пошла рябь. Охрана среагировала слаженно, трое выбежали из-за барака с копьями наперевес, а четвёртый, судя по жестам, маг, ударил чем-то с ладони в сторону ельника. Из подлеска выволокли тушу крупного хищника, по очертаниям похожего на волка второго ранга, с изодранной шкурой и тёмным пятном на боку, где магия прожгла мышцу до кости.