Чтение онлайн

это время от времени пополнялось и обновлялось на случай, если бы пришлось прийти сюда внезапно, как

говорится, с пустыми руками.

Это лето началось для Гуся спокойно. Дома царил мир. Может, потому, что Гусь еще ни разу очень-то и не

провинился.

С Кайзером Гусь бывал в шалаше часто. Чтобы пройти туда незамеченным, он обходил стороной работающих

в поле колхозников, а зайдя в лес, чутко ловил всякие звуки. Стучит ли топор в березняке, стрекочет ли косилка на

лесной пожне, слышится ли говор идущих на работу людей — Гусь уходил подальше от этих звуков.

Он избегал любых встреч потому, что боялся раскрыть свое тайное пристанище и знал, насколько

неодобрительно относятся односельчане к его праздной жизни и лесным скитаниям. Лишь отдалившись от

деревни, в глухом лесу Гусь облегченно вздыхал и спускал с поводка Кайзера.

Волчонок легкой звериной рысью шнырял по лесу и подолгу не показывался на глаза хозяину. Но стоило

свистнуть, как волчонок мгновенно появлялся перед Гусем и ждал угощения за исполнительность и расторопность.

Наградой служили обычно кусочки сахара или яйца.

Так они приходили к заветному шалашу. Пока Гусь разжигал костер, Кайзер обследовал шалаш, убеждался в

полком порядке, потом ложился в отдалении и умно, совсем по-собачьи, следил за хозяином. Но огонь Кайзер не

любил. И едва в руках Гуся вспыхивала спичка, отворачивал морду и задумчиво смотрел в лес.

Когда Гусь удил, Кайзер терпеливо лежал рядышком. Гусю казалось, что волчонку скучно вот так лежать, и он

развлекал его разговорами. Он говорил с Кайзером обо всем, что думал, и высоко ценил его мудрое молчание.

От Кайзера не приходилось что-либо скрывать, ему можно было доверить любую тайну. А тайн у Гуся было

немало. Чего стоила одна только тайна — тайна мальчишеской любви.

— Ты думаешь, Танька из-за меня не мучается? — спрашивал Гусь у Кайзера. — Еще как! Не нужен ей этот

моряк. Да и она ему — на что? Ему и постарше девок хватит... А ты бы знал, какие у нее глаза!.. Помнишь?

Гусь подсекал рыбу, клал ее в банку-ведерко, насаживал червя и вновь закидывал удочку.

— Глаза у нес зеленые и большие, очень большие. Когда она сердится, я боюсь ее глаз. Только глаз и боюсь,

и, может, потому одни глаза и вижу. А когда она смеется, я вижу все ее лицо. Помнишь, волосы у нее светлые, а

брови — черные. У других девчонок, которые светловолосые, бровей совсем незаметно, а у Таньки — как у

артистки... Ты вот все понимаешь и молчишь. А я ведь знаю, когда тебе хорошо и когда плохо, что тебе нравится и

что не нравится. Так и у Таньки. По ее лицу я все вижу и все знаю... Сказать тебе, о чем она думает? Она думает:

«Дура я, дура, что пошла в клуб с Лешкой-моряком! Мне Васька никогда не простит измену. И в город с собой он

меня не возьмет. Буду учиться на врача, встречу его случайно на улице, а он пройдет мимо и не поглядит. А потом

он будет моряком, но только не простым — подводником. Он совершит в океане подвиг, и его отпустят домой. На

целый месяц! И опять он станет не замечать меня. Так я останусь на всю жизнь одна...» Вот что она думает! И ты,

конечно, не скажешь ей, что я ее одну никогда-никогда не оставлю. Если она не будет мне больше изменять, я ее

никогда не обижу и ни разу не вспомню, что она гуляла с моряком...

Какой подвиг он совершит в океане, Гусь еще не знал, но что подвиг будет — не сомневался.

Кайзер тоже верил в геройство своего хозяина и никогда не возражал ему...

Иногда Гусь брал с собой на Сить и своих друзей. В обществе ребят он совсем не походил на того задумчивого

и тихого подростка, каким знал его Кайзер.

Гусь смело нырял в омут, доставал с пятиметровой глубины песок и камешки — свидетельство того, что

достиг дна; он залезал на тонкие и гибкие березы до самой вершины, так что береза начинала гнуться — это

называлось спускаться «с парашютом», а то бросал в костер железную трубу, заполненную водой и заклепанную по

краям. Ребята разбегались и прятались, а над лесом гремел взрыв: труба лопалась от пара, разлетались во все

стороны угли, горящие головни...

Ночью Гусь непременно рассказывал страшные истории, которые обычно придумывал сам: то его во время

нырянья кто-то схватил за ногу, то за ним плавала огромная, с крокодила, щука, то а лесу ходил следом мохнатый

зверь — все время потрескивали сучки, а раз Гусь даже видел обвислую шерсть этого страшилища — точь-в-точь

как бороды-лишайники на старых соснах и елках.

Бывали истории и правдивые — по крайней мере о главном, так как Гусь в самом деле немало насмотрелся и

наслышался во время лесных скитаний. Но и эти истории окрашивались неуемной фантазией рассказчика.

С наступлением лета Сережка перебирался спать на сеновал: прохладнее и, главное, в любое время можно

улизнуть на улицу. Вот и теперь, едва начало светать, Сережка потихоньку поднялся, быстренько натянул штаны да

куртку, достал из-под сена еще с вечера приготовленный рюкзачок и осторожно, чтобы не скрипнула ни одна

половице, вышел в сени. Сапоги, чтобы не нашуметь по лестнице, он нес в руках — обуться можно и на улице.

Но только он притворил за собой дверь, только перевел дыхание — слава богу, выбрался из дому! — как

кухонное окно распахнулось, и в нем показалась лохматая голова отца.

— Серёга! Ты куда это?

— Да я... мы...— растерялся Сережка.— В общем, мы договорились…

— Ну-ко зайди в избу! — и отец захлопнул окно.

В кухне пахло махорочным дымом. Отец в нижнем белье сидел на лавке, закинув ногу на ногу и, опираясь

локтем на колено, курил.

— Сядь-ко, потолкуем, — он дунул на цигарку, и красные искры веером брызнули на пол.

Сережка — что станешь делать? — сел.

— Опять с Васькой Гусевым да с Толькой на пакостное дело срядился?

— Почему на пакостное? Мы на рыбалку, на Сить...

— На рыбалку!.. Ежели на рыбалку, так чего воровски уходишь? Ишь, даже сапоги не обул!

Серёжка молчал. Он не видел отцовского лица, но по голосу уловил, что тот вроде бы настроен благодушно. А