Чтение онлайн

Мерин закатил длинную паузу. Молчание Авдеича подтверждало правоту его умозаключений. «Бьюсь об заклад: или Дубов, или Дуров, или — был такой в своё время в Сибири знаменитый хоккеист Дураков. Интересно, как его в детстве дразнили».

Вслух он сказал:

— Голову даю на отсечение — на «Д». А рядом соболек татуированный примостился: нижнетагильская мета «сибирского братства», я эту их азбуку специально изучал, профессия, повторяю, обязывает. «Люба» вон на левой руке в сердечке, я что — идиот — не понять? А что не дождалась — так кто ж бросает дождавшихся-то да молодых заводит? Дождавшимся до самой доски гроба поклон да любовь — это не я придумал. Ну?! Что ещё не так? Большегрузы на стройке? Так посмотрите, как вы руль держите? Так «Волгой» управлять может только тот, кто десятитонные КрАЗы водил, никому другому в голову не может прийти эдак баранку вертеть. А что срок за наезд мотали — дураку опять же понятно — вас ведь все обгоняют, вы как на свои похороны — тише едешь — дольше будет. Это рефлекс, приобретённый от страха, пожизненный теперь, скорость превысить вас теперь под дулом не заставишь. Пива вон две банки в дверном кармане — значит, после работы пивком всё-таки балуетесь. Обручальное колечко новое, блестящее, незамутнённое, непоцарапанное — женились недавно. Один раз вы уже обожглись, против женского пола затаились, так что на брюкву какую-нибудь размениваться не стали бы, это очевидно. Значит — молодая, собой хороша, они все в этом возрасте ещё молью не тронуты. Так? Так.

Мерин окончательно пришёл в себя и теперь с удовольствием подделывался под манеру речи подвыпившего Трусса.

— Пойдём дальше. Что ей от вас нужно? Денег вы за жизнь вряд ли накопили, не олигарх — очков не надо; лицом, извините, не херувим, да ещё сильно пивший нехерувим; университеты или там консерватории тоже за вами не просматриваются. Значит что? Значит любовь — другого не придумаешь. А она, как известно, зла… От неё дети рождаются. И, как правило, первыми мальчики, если разница в возрасте и брак по любви — так говорит статистика. А вторыми, опять по той же статистике — девочки, а если шестой десяток — от 2006-го отнять 48-й — будет пятьдесят с хвостиком — надеюсь, знание мною арифметики вас не удивляет? — так вот, если шестой десяток, то тянуть с этим делом — имеется в виду рождение девочек — опасно, можно и не успеть. Вот я и предположил, что вы ожидаете прибавления семейства. Пред-по-ло-жил, не более того, и не виноват, что оказался прав. Ну? Всё?

Краем глаза Мерин видел, как постепенно вянет, оседая в кресле, этот надутый страхом человек. «Как проколотое гвоздиком колесо. Конечно, лагерь даром не проходит. Ничего, сейчас поменяем на „запаску“ и дальше поедем друзьями».

— Всё? Георгий Авдеич? Или на карте ваших сомнений остались ещё белые пятна?

Эту фразу Сева вычитал недавно в каком-то подсунутом бабушкой детективном романе, тогда она показалась забавной: следователь такой вычурной метафорой пытался перевести разговор с обвиняемым на юмор и это ему удалось: «По глазам бандита пробежала улыбка», — свидетельствовал автор.

Но то, что литературные коллизии нежизненны, а попытки перенести их в реальные обстоятельства обречены на провал, Сева понял сразу же, как только закончил злополучную цитату. По глазам «бандита» если что-нибудь и пробежало, то назвать это улыбкой было бы большой натяжкой.

— Не играю я ни в какие карты, так и знай. И тебе не советую.

Авдеич аккуратно вырулил на проезжую часть (Сева тут же поставил это себе в заслугу, значит удалось-таки успокоить взбесившегося молодожёна) и ловким маневром вписался в поток.

— Откуда знаешь, как сына зовут?

Слова прозвучали откровенно примиряюще после долгого упрямого молчания, в течение которого Мерин разными способами, увы — тщетно — пытался вывести шофёра на разговор. Казалось, противник устал, подавлен и только отсутствие ответа на этот самый важный вопрос мешает подать сигнал капитуляции.

Мерин оживился: нельзя было ударить в грязь лицом.

— Георгий Авдеич, согласитесь, не хочу сказать, что вы антисемит, но по моим наблюдениям лиц еврейской национальности вы не жалуете, верно? Это читается по вашему отношению к братьям Рабиновичам. Не будем касаться существа вопроса, хотя многое можно сказать по этому поводу, сейчас дело в другом. Завгар в разговоре с Любой по телефону поинтересовался, как поживает его тёзка. О ком могла идти речь, если учесть, что лицо Якова Семёновича расплылось при этом в умилительно-идиотской улыбке? Не о соседе ведь, правда? Значит выходит невероятное: вашего сына зовут Яковом. Как это могло случиться, если вы убеждены (а это, кстати распространённое заблуждение), что Яков — еврейское имя? Никак не могло случиться! Никто не смог бы вас уговорить, даже под угрозой расстрела, назвать первенца Яковом, кроме… Кроме женщины, для которой вы готовы на любые жертвы. А той зачем понадобилось упорствовать, играть вашими национальными чувствами? Только в единственном случае: имя это ей дороже всех других вместе взятых. Поэтому я и предположил, опять-таки — пред-по-ло-жил: так звали отца Любы. Она его обожала, он ушёл из жизни, не дождавшись внука. Ведь он умер?

В течение этого монолога шофёр, казалось, начисто забыв о дороге, долго, не мигая смотрел на пассажира. Потом с коротким зычным смешком мотнул головой так, что в переводе на русский язык это могло означать только одно: «Ну ты даёшь на х…й!»

— А Яков точно русское имя?

— Точно, можете не сомневаться.

— Значит слушай, парень. Одет он был в джинсовый пиджак, светлые брюки, белая рубашка. Всё в грязи. На руке часы «Роллекс».

Сон оборвался неожиданно, как всегда на самом интересном месте: Женька, загримированная под леди Макбет, заносит над ним нож, но вместо того, чтобы вонзить в него сверкающий клинок, наваливается всем телом и смыкает вдруг непомерно выросшие зубы у него на горле. Боли нет, только липкая горячая кровь заливает лицо, дышать становится трудно, он вырывается из мёртвых объятий, кричит: «Так нельзя, что ты, с ума сошла? Это же я, Дима Кораблёв, так нельзя, Женька!», но голос тонет в общем стоне невидимого хора. Где-то совсем близко, над самым ухом скрипло лает собака. Вспугнутая ею стая птиц оглушает пространство яростным, постепенно затихающим рёвом, уносящим с собой странный ужас шекспировской реальности.

Он открывает глаза. Связь времён обрывается.

Что это? Что?!

Пронзительная тишина Нинкиной кухни: стол, газовая плита, холодильник «Север» с магнитными нашлёпками…

В центре в кресле — склонив голову набок и уперев неподвижный, удивлённый взгляд себе под ноги — Сомов.

За ним — рукой можно дотянуться — Енисей разлитой ртутью, неохватное глазом прибрежье и ни души, ни звука. И только его, Кораблёва, прах искусственным змеем над мертвящей монотонностью речной ряби.

Господи, что это было?

…обострённый покалеченьем слух вырывает из тишины всхлип открываемой входной двери. «Нинка! Как вовремя! Она всё объяснит».

Сомов оглянулся поздно. Двое ворвавшихся навалились на него всей своей многопудовой тяжестью, тупым ударом в висок, обмякшего удержали в кресле. Третий неласково укутал Кораблёва подушкой, мускулисто прижал к дивану.

— Не задохни, п…да, жопы не унесём.

— Не боись. Делай.

— Не задохни, сказал! Дыхнуть дай.

Подушку приподняли вовремя — лицо под ней подёрнулось синевой.

Затем тихо раздалось непонятное: «Убери, я так. Он дохлый. Пушку жалко». «Велел пальнуть». «Убери, сказал, б…дь! Смотри, как надо».

И через недолгую паузу: «П…ц, понял?! Валим!». «Звони!». «Скорая? Диктую адрес. Тёплый Стан, Берёзовая аллея, 16, квартира 20. Записала? Похоже, тут мужик с концами. Давай».

Торопливая дробь убегающих ног. Выстрел захлопнувшейся двери… Кораблёв сжал непонятно как оказавшуюся в руке телефонную трубку, набрал две цифры.

— Приезжайте срочно, человек умирает. Срочно!

Дальше — он устал удивляться — опять произошло непонятное: не было почечных гематом, открытых черепных ран, сотрясения мозга; не было переломанных рёбер, выбитых суставов. Ничего этого не было!

Он встал на ноги, прошёл в спальню, достал из платяного шкафа стерильную белую рубашку, светлые брюки, джинсовый пиджак. Ботинок и носок не нашёл, возвращаться в кухню не было сил. «Пусть будут тапочки, какая разница. Хорошо — не белые».

Телефонная трель испугала, нарушила равновесие — его качнуло, он ухватился за что-то, стиснув зубы, неимоверным усилием воли вернул стены, потолок, пол в прежнее положение. Нагнулся к тумбочке, вынул из «Зефира в шоколаде» несколько сотенных бумажек. В коридоре оглянулся: в кухне под острым углом по отношению к полу в безукоризненно чистых ботинках замерли ноги Сомова.

И в тот же миг щёлкнул затвор поляроида. Протяжный металлический всхлип вытолкнул глянцевый квадратик картона. Размытые, незнакомые, чёрно-белые лица… Ну же! Ну!!

Стоп.

Господи, конечно! Как же он тогда не узнал?

Свадьба. Их с Женькой свадьба. «Скорая помощь». Ватага студентов-медиков. Среди них — Нинка (именно в ту ночь он впервые оказался в этой квартире), а рядом с ней… Сомов. В «Славянском базаре» его лицо показалось знакомым, но память дала осечку. А сейчас. Значит Сомов и Нинка…