Чтение онлайн

Мерин вскочил на ноги и, не отдавая себе отчёта в том, что бесстыдно подражает начальнику, забегал по кабинету.

— Но — страшно! А вдруг ошибаюсь? Вдруг не остановит? Идёшь — ну и иди, говно зелёное. Страшно! Так я знаете что сделал? Я замолчал. Ни слова. Смотрю на фотографию и молчу: гони. Я обещал уйти при первом взгляде на входную дверь? Обещал. Ну и давай, смотри на дверь. Что ж ты не смотришь? Знаете, Юрий Николаевич, сколько молчал? Минут десять, честное слово. Не менее. Всё на фотографию таращился, глаза заслезились. Думаю: фиг тебе заговорю, тебе надо — ты и давай, зачем я буду помогать? А потом допёр: если столько времени не гонит — значит моя правда, сказать что-то хочет. Значит, помочь ей надо не опасаться, что мент заподозрить неладное может, в поддавки сыграть, шашечку зевнуть-подставить. Я и задаю вопрос про Молину с Кораблёвым — их фото передо мной, вроде никакой натяжки, всё естественно.

А она вдруг — точно вижу — обрадовалась.

Мерин положил фотографию на стол, достал платок, вытер слезящиеся глаза. Спросил очень тихо, одними губами, сам себя не расслышал.

— Они тогда очень любили друг друга?

По её молниеносной реакции он понял, что Вера получила наконец то, чего так упорно ждала, получила главное: не она возобновила рассказ, а он попросил её об этом.

И заговорила.

— Это нельзя назвать любовью, на Земле так не любят. Это была страсть. Безумие — так нам всем казалось. Им нужно было жить на другой планете, на необитаемой, чтобы ни один взгляд не мог осквернить завистью их отношения. Говорят, любовь приедается с годами, как надоевшее блюдо. Не знаю, они питались друг другом, сжигали себя, изживали и возрождались вновь, как Феникс. Женька верила, что так будет всегда, я знаю. И то, что с ней случилось, — не её вина. Им по семнадцать, они умирают друг без друга, не дышат, не живут. Назначается свадьба — кольца, наряды, подарки, приготовления — вся школа стоит на ушах — не было ещё такого, чтобы в десятом классе так всех под себя подмять: только и разговоров, что о Ромео и Джульетте — их все очень любили.

Она замолчала, перевела дыхание и тут же продолжила, словно боясь, что её перебьют.

— Представьте: всё по восходящей, всё со скоростью света, ещё немного и они — небожители. И вдруг… Нет, мужчины никогда этого не поймут, вы — это другое тесто, особое, примитивное: дважды два — четыре, хорошо — плохо. Ещё кофе?

И опять Мерин вздрогнул.

— Нет, спасибо.

— Так вот — вдруг за неделю до венчания она улетает в Крым со своим новым воздыхателем: появился у неё такой прыщавый мудак, прости, Господи. Это при том, повторяю, что Кораблёв для неё — всё: жизнь! Димка — красавец, Геркулес, умница — все влюблены явно или тайно — и этот сморчок. Может мужчина понять такое? Никогда! Не простить — сколько угодно. Понять — кишка тонка. По-другому вы, мужики, сделаны, другим напичканы. Другого Миру. Бог у вас — средство потребления: призван следить, чтобы самолюбие ваше драгоценное не страдало. А женщина — она жизнь даёт, отдавать сотворена, всем каждое мгновение — мать. Она, Женька, гриба того поганого тогда пожалела, родила заново, он бы без этого загнулся где-нибудь под забором от любви своей слюнявой, неразделённой.

И всё. Никакой свадьбы. Через десять лет только. Всё! Не могло не случиться то, что случилось. Чужими они стали после Крыма того проклятого.

Оперативная группа во главе с Мериным в полном составе в количестве трёх человек собралась в одном из кабинетов Управления уголовного розыска для подведения итогов дня. Настроение у всех было подавленное: говорить практически не о чем — ни одна из многочисленных версий не находила сколько-нибудь достойного подтверждения.

Вяло хорохорился, и то, видимо, чтобы не изменять себе, только Трусс. У него имелся свой собственный метод анализа, выстраданный за годы службы, не бесспорный, конечно, но, по его утверждению, в большинстве случаев приносящий успех. Когда Анатолия Борисовича просили определить суть его дедукции словами, то звучало это приблизительно так: опровергай всё, вся и всех, даже самого себя и истина всплывёт говном в проруби. Этим он теперь и занимался.

— Интуиция, маленький, хороша при ловле блох: надо угадать, куда они, падлы, прыгнут. Чтоб не искусали. А в нашем деле факты нужны, слышал про такое? Факты. А не гадалки. Что ты пристал к этой Щукиной? Что она тебе сделала? Ну — трахал её твой Кораблев, допустим, хотя со свечкой никто не стоял. И что? Не бывает разве такого? Или завидки берут? Ну — уволилась она с работы, молодец, докопался, хвалю, только что это доказывает? Может, ей просто надоело по ночам задницу в «скорой» протирать и время, для любви отпущенное, на нездоровых мужиков расходовать? Бабий век — он ведь не век длится, это только мы с тобой да вот Яша ещё, как пионеры, до ста лет: «Будь готов — всегда готов!» Помани только как следует.

Трусс вылил остатки водки в стакан, задержал над ним горлышко бутылки.

— Ещё будет кто? — Ответа не последовало.

— Давай, Сивый, считай капли, займись делом, а то, я смотрю, ты совсем заскучал. Досчитаешь до ста — это минут тридцать — выпьем и по домам. Лады? Кушать очень хочется.

Он прошёлся по кабинету.

— Ну — явится твоя Нина завтра с повесткой, ну — допрошу я её, допустим, с пристрастием, как говорится, и что? Что у меня есть? Чем мне брать? Где хоть один козырёк? Хоть какая семёрочка завалящая? Она наверняка всё будет отрицать — и я в жопе. Нет у нас доказательств против Щукиной.

— Есть.

— Нет.

— Нет есть! — Мерин даже поднял кулак, чтобы ударить по столу, но вовремя спохватился. — Есть доказательства!

Трусс изогнул брови.

— Какие, начальник? Просвети, не томи.

— Я видел её, понимаете, Анатолий Борисович, ви-дел! Она была не в себе, у неё руки дрожали! И разговаривать со мной не захотела…

— Убедительно. Сдаюсь. Наповал, правда, Яша? Молодец, не ожидал. Одна только неувязочка. Говоришь, руки у неё дрожали? Верю, но смотри, видишь — и у меня они дрожат. — Он протянул перед собой ладони. — Так я вчера преувеличил немного, грамм на пятьсот, вот они у меня и ходят ходуном. Может, и она тоже? У медиков, говорят, всегда при себе спирт неразбавленный. А потом подумай, Всеволод Игоревич, если бы у тебя из-под носа любимую девушку увели в совершенно неизвестном направлении — как бы ты реагировал? Никак?

Трусс подсел к Мерину, обнял его за плечи.

— Когда у нас любимых уводят — дрожат не только руки-ноги, но и все остальные члены, уж поверь на слово. Нет? И говорить она с тобой не захотела — тоже понятно: не до того, видимо, было в столь тягостный для неё час. А что мужу бывшему звонила — так он же у неё бизнесмен, равно как и покалеченный Кораблёв. А свой свояка, как известно… и так далее. Вдруг чего-нибудь да насоветует. Я прав, Яша, ты Щукиным занимался, с блесной ходил на эту щуку?

— Там в его конторе выручку не показывают. Вроде за бугор вывозят. Не наше дело — налоговой. — Ярослав выглядел неприглядней разбитого автомобиля.

— Но ей-то, Щукиной, без разницы — чьё это дело: наше — не наше. У неё умыкнули любовника. Так? Так. Где искать? Куда — звонить? В милицию? Но она, я слышал, не совсем идиотка: раз избили до полусмерти, стало быть, мальчик её не настолько законопослушен, чтобы под стеклянный колпак и на выставку достижений для подражания молодому поколению. Верно? Не хотела она с тобой разговаривать. Не-хо-те-ла — вот и весь сказ. Сегодня у нас какое мая, третье? Вот она третий день и помалкивает и правильно, кстати, делает — что тут непонятного? Вы меня контролируйте, ребятки, я ведь могу ошибаться.

Он повернулся к Мерину, погладил его по голове.

— Не устал считать, маленький? Сколько накапало?

— Тридцать две.

— Ё-моё! Не жилишь? Так мы до утра просидим. Яш, давай ты, начальник — лицо заинтересованное, а мы с тобой люди свободные.

Трусс передал бутылку Ярославу, сделал несколько приседаний, приговаривая: «Загнёшься тут с вами к чертовой матери, чтоб не сказать хуже». Вновь развалился на стуле.

— Ну что призатихли, угрозки? Мне возражения нужны доказательные — иначе я не гений. Не там мы рыбку ловим, поверьте, не туда сеть забрасываем, при чём здесь Нина Щукина?

— Нет, при чём!

— Убедительно. Доказывай.

— Я чувствую!

Трусс сделал вид, что падает со стула.

— Опять двадцать пять! Ну давай всё сначала, давай: маленький, чувствовать ты будешь с барышней в постельке, и то не сразу — потрудиться надо. А здесь твои чувства — мармелад, который мы с Яшей никогда не едим. Читал Чехова? Засунь ты куда подальше эти свои чувства — факты давай. Есть у тебя факты?

— Есть!

— Давай!

Сотрудники предоставили Мерину отсрочку: пока тот заглатывал готовый слезами пролиться комок в горле, они выкурили по сигаретке.