Чтение онлайн

Я останавливаюсь у светофора, продолжая бежать на месте. Рядом со мной нервно топчется под прозрачным зонтом низкий толстяк в сером деловом костюме, глаза-щелочки зыркают то на тяжелые наручные часы, то на светофор, как будто гипнотизируют его. По другую сторону от меня девушка в длинном черном платье и хиджабе поправляет на изящном плече цепочку сумки Chanel. Я замираю на секунду, делаю глубокий вдох. В пропитанном дождем воздухе – сладкие нотки сдобы. Ух, сейчас сделаю еще круг, а потом зайду в булочную за кофе и рожками с абрикосовым повидлом…

Со своего места мне видно угол старинного дома. На первом этаже – кафе с огромными, почти во всю стену, окнами, карнизы украшены замысловатой лепниной, местами потрескавшейся. Зеленый свет долго не загорается, поэтому я успеваю рассмотреть край черной с золотом вывески над входом в кафе – «Эрис». Толстяк отрывает взгляд от часов и с опаской смотрит на меня, когда я начинаю смеяться, но это только веселит меня еще больше. Интересно, кому пришло в голову так назвать место отдыха и приятных встреч? Эрис – греческое имя Дискордии. Такое название больше подходит для бара в ковбойском стиле, где принято бить кулаком по столу и открывать дверь с ноги. Впрочем, раньше мне уже встречались оздоровительный центр «Плутон» (римский бог царства мертвых, соответствует греческому Аиду), садовые поливалки «Вулкан» (бог небесного огня и засухи) и шоколад «Помпей» (со вкусом пепла, видимо). Нейминг – он такой. Всем хочется быть оригинальными.

Я еще размышляю о том, как древнее причудливо вплетено в канву современного мира, когда картина перед моими глазами снова меняется. Я по-прежнему смотрю в окно кафе, но не снаружи, а изнутри. Я сижу у окна и вижу эту самую улицу, залитую летним солнцем, вижу пеструю толпу у перекрестка, слышу шум машин и стрекот одинокого мотоцикла вдалеке. Передо мной на столике лежит карта на тонкой мелованной бумаге с потертыми изгибами – такую можно бесплатно получить в туристическом центре – и стоит пустая чашка эспрессо. Кофейный аромат окутывает все вокруг, сладкий и плотный, как бывает только в тех местах, где кофе пьют много и постоянно. Я встаю и делаю шаг, но не к двери, а куда-то в глубину зала, откуда слышится странно знакомый голос… Который в следующую секунду сменяется скрежетом тормозов.

Реальность возвращается ко мне вместе с ударом о мостовую. Кажется, у меня даже звездочки летят из глаз, как у героев мультфильмов. Музыка обрывается. Когда я снова начинаю видеть мир вокруг, я лежу перед капотом черного «Лендкрузера» и водитель, пожилой итальянец, накрывает меня невесомым серебристым одеялом, похожим на фольгу для цветов.

– Ах, сеньорита, зачем же вы так… Вам же еще жить и жить, а вы выбегаете на дорогу! И что я мог сделать за две секунды?

Не думаю, что он ждет от меня ответа. Руки у него дрожат, голос тоже, он чуть не плачет, когда вызывает скорую, продолжая охать и вздыхать. Я лежу под «фольгой», как скумбрия в духовке, вокруг в мутной пелене шумят голоса, сырой асфальт давит на затылок и локти, пахнет дождем и бензином. Кровь пульсирует в голове, горят счесанная об асфальт левая щека и локоть – похоже, куртку придется выбросить. Лучше прямо сейчас встать и уйти. Но, наверное, я все-таки отключаюсь на несколько минут, а когда прихожу в себя, меня уже укладывают на носилки, водитель «Лендкрузера» исчезает и вместо него появляется краснощекая женщина-фельдшер в очках с толстыми стеклами.

– Кажется, зомби-апокалипсис уже наступил. – Она расстегивает на мне куртку и прикрепляет липкий датчик точно над вырезом майки. – Знаешь, Марио, я вот заметила: чем больше на человеке всяких девайсов, тем вероятнее, что он попадет под машину. Потому что кто с этой умной техникой вообще смотрит на светофоры?

Ее напарник – худой темноволосый парнишка с беспокойным взглядом, наверное практикант, – торопливо кивает и вываливает мне на живот целый клубок разноцветных проводов. Я не двигаюсь. Я могла бы освободиться силой и убежать, но это будет выглядеть подозрительно, поэтому я спокойно лежу, пока он подключает провода к моей груди и рукам. Вокруг витает противный сладковатый запах лекарств и спиртового дезинфектора. Мне становится любопытно, сработало ли на моих Apple Watch отслеживание падения – теперь на часах должна светиться кнопка SOS, а я давно хотела проверить эту функцию. Но женщина снимает с меня часы, чтобы надеть больничный пластиковый браслет, и я не успеваю посмотреть на дисплей. Ну что за день – попала под машину, и то зря.

Остается только лежать и смотреть в небо сквозь окно в крыше. По небу плывут рваные серые облака, похожие на клочья паутины, на грязноватое стекло падают редкие капли дождя. Здорово все же, что в скорых есть такие окна. Для кого-то это последний шанс увидеть небо, а остальным хотя бы не пялиться в потолок, как в крышку гроба. Снаружи монотонный голос невидимого полицейского допрашивает прохожих, ветер шуршит полотняным навесом овощной лавки, сердито, как потревоженные пчелы, гудят машины – улицу перекрыли в час пик, и это никого не радует. Я пытаюсь устроиться поудобнее на узких носилках, но ремни удерживают меня на месте. Интересно, где мои наушники? Остались лежать на мостовой или их кто-нибудь подобрал?

Женщина с кем-то быстро и неразборчиво говорит по телефону – кажется, проверяет, в какой клинике есть место, потом обращается к напарнику:

– Марио, да затяни ремни, она же свалится на первом повороте.

Перепуганный Марио так старательно выполняет ее приказ, что я чувствую себя пациенткой психбольницы. Дверь захлопывается, отсекая уличный шум, машина набирает скорость, и небо с облаками у меня над головой сливается в сплошную бледно-голубую ленту. Снова включается сирена.

– Нам позвонить кому-нибудь из родственников?

С напарником она говорит на итальянском, а ко мне обращается на английском, старательно проговаривая слова. Хотя на мне одежда для бега и я могла бы сойти за местную, жители любого популярного города легко узнают туристов. Родственники – о нет, не надо, пожалуйста. Некоторые могут сильно расстроиться, узнав, что меня не задавили насмерть. А Герцен я сама потом позвоню.

– Я не хотела бы их волновать, – отвечаю я на итальянском и вижу, как глаза женщины расширяются под очками, а во взгляде появляется смущение. Люблю этот эффект, ради него стоит учить языки. – Но у моей страховой есть контакты. У меня в телефоне электронная карточка. Но пока никому не звоните, пожалуйста.

Она подает мне мой айфон в розовом поцарапанном чехле, я подношу его к лицу, но Face ID не разблокирует экран, приходится набрать пароль. Это мне не нравится.

Я возвращаю телефон фельдшеру, она щурится на мелкие строчки:

– Сэйнн Мартенс, девятнадцать лет. Место жительства – Амстердам, Нидерланды…

Не знаю, кому она это говорит. Если мне, то я не забыла, кто я, а если своему помощнику, то он не записывает, а разглядывает мои кроссовки с яркими шнурками.

– Вы здесь на каникулах?

– Да.

Потому что я точно знаю, в какое отделение меня привезут, если я скажу правду.

– Чем занимаетесь?

– Учусь в университете.

– Что изучаете?

– Маркетинг.

На самом деле ей все это совсем неинтересно, и она забудет о нашем разговоре, как только передаст меня коллегам. Но, задавая эти простые вопросы, она проверяет мое сознание. Вдруг мне отшибло память? Вдруг я пьяна или не в себе? О главном она, конечно, не спросит и не догадается. Удивится только – может, другой человек на моем месте уже бы умер или впал в кому. Просто я почти человек. В любой другой ситуации я бы легко сошла за полноценного человека, но очень трудно скрыть свою бессердечность, когда к сердцу подключен кардиомонитор.

Слева от меня загорается экран, на нем светятся ломаные линии и какие-то цифры. Фельдшер, которая все еще держит мой телефон, не слишком бережно бросает его на боковой столик и хватает что-то в шелестящей упаковке.

– Марио, ампулу атропина, быстро!

Марио суетится от волнения и неопытности, ломает ампулу – звук такой, как будто открыли миниатюрную бутылку шампанского. В сгиб левого локтя мне втыкают пластиковый катетер и вливают через него какую-то бесцветную жидкость. По вене расползается холод, лежать с вытянутой рукой неудобно, а главное, все эти мучения бесполезны. У дискордов бывает необычный сердечный ритм, похожий на тот, который регистрируют у людей в предынфарктном состоянии, но нам он совсем не мешает. Впервые у меня такой засекли в детстве, когда забрали в больницу, – я потом догадалась, что мое сердце бьется иначе, если тьма близко. Только что она была рядом. Но лекарство бесполезно, оно всего лишь выровняет мою кардиограмму. Марио на секунду задерживает взгляд на моем запястье, на маленькой черной отметине в виде сердца. Но она слишком похожа на обычную татуировку, и он отпускает мою руку. Я прикидываю, что с минуты на минуту мы приедем в клинику, и мне хочется хоть немного полежать с закрытыми глазами – кофе я так и не выпила, а вся эта суета меня порядком утомила. Но я опасаюсь, что, если усну, мне еще что-нибудь вольют, поэтому продолжаю смотреть в небо над головой.