Чтение онлайн

– Я просто должна была пригласить кого-нибудь не из нашего городка, сказала миссис Бринкли, - чтобы нам не пришлось все время слушать всю эту чепуху про Талифер.

– Единственное, что я знаю, единственное, что я усвоил, - сказал мистер Кренстон, - это то, что у человека должны быть доллары. Вот что в конце концов имеет значение. Доллары.

На нем была темно-красная охотничья куртка, лицо, обрамленное соломенными кудрями, было одновременно ангельски-невинным и угрожающим. Его седая жена выглядела значительно старше и значительно интеллигентней; и, что бы он ни говорил, гораздо легче было представить его себе не предающимся бурному любовному акту, а погруженным в замешательство и отчаяние, в то время как жена гладит его кудри и говорит: "Ты найдешь другую работу, милый. Не огорчайся. Должны наступить лучшие времена".

Младший отпрыск миссис Бринкли только что вернулся из городской больницы, где ему удаляли миндалины, и, потягивая херес, все толковали о своих миндалинах и аденоидах. Бетси просто сияла. Каверли ни миндалин, ни аденоидов никогда не удаляли, и он не принимал особого участия в общей беседе, пока сам не завел разговор об аппендиците. Тут настало время сесть за стол, и там речь зашла о лечении зубов. Обед был обычный, и запивали его искристым бургундским. После обеда мистер Кренстон рассказал скабрезный анекдот, а затем встал и начал прощаться.

– Я терпеть не могу торопиться, - сказал он, - но, видите ли, нам нужно часа полтора, чтобы добраться до дому, а утром мне на работу.

– Ну, полутора часов вам вовсе не требуется, - сказал мистер Бринкли. Как вы едете?

– Мы едем по скоростной магистрали, - ответил мистер Кренстон.

– Так вот, если вы выберетесь из Талифера, не доезжая до скоростной магистрали, - сказал мистер Бринкли, - вы сэкономите минут пятнадцать. А то и двадцать. Возвращайтесь к торговому центру и у второго светофора поверните вправо.

– О, я бы поехала не так, - вмешалась миссис Бринкли.
– Я бы поехала напрямик мимо вычислительного центра и воспользовалась развязкой перед самой запретной зоной.

– Да, уж ты бы поехала!
– сказал мистер Бринкли.
– Таким путем вы уткнетесь прямехонько в большую стройку. Слушайте меня. Вернитесь к торговому центру и сверяйте вправо у второго светофора.

– Если они вернутся к торговому центру, - сказала миссис Бринкли, - то наверняка застрянут в потоке машин у кольца Ферми. А вот если не выезжать из города мимо вычислительного центра, то можно ехать прямо в направлении ракетных установок, а у шлагбаума повернуть направо.

– Бог ты мой, женщина!
– воскликнул мистер Бринкли.
– Когда ты будешь держать свой проклятый язык за зубами?

– Не болтай чепухи, - сказала миссис Бринкли.

– Ну, большое спасибо, - сказали Кренстоны, направляясь к двери. Пожалуй, мы, как всегда, поедем по скоростной магистрали.

И они ушли.

– Ну ты и напутала, - сказал мистер Бринкли.
– Не понимаю, с чего ты взяла, что умеешь объяснять дорогу. Ты ведь способна заблудиться у собственного дома.

– Если бы они поехали так, как я им говорила с самого начала, огрызнулась миссис Бринкли, - все было бы в порядке. Никакой стройки у запретной зоны нет. Ты все это просто выдумал.

– Ничего подобного, - сказал мистер Бринкли.
– Я был там в четверг. Там все вокруг изрыто.

– В четверг ты лежал в постели с насморком, - сказала миссис Бринкли. Мне пришлось подавать тебе еду.

– Ну, нам, пожалуй, пора идти, - сказал Каверли.
– Все было страшно мило, и большое вам спасибо.

– Если бы ты научилась держать язык за зубами, - закричал мистер Бринкли жене, - все были бы тебе очень благодарны! Тебе нельзя позволять править машиной, не говоря уже о том, чтобы объяснять людям дорогу.

– Спасибо, - робко сказала Бетси в дверях.

– А кто в прошлом году разбил машину?
– вопила миссис Бринкли.
– Кто из нас разбил машину? Ну-ка скажи!

Каверли и Бетси шли домой, то и дело останавливаясь, чтобы поцеловаться, и эта прогулка кончилась, как и все другие.

21

Каверли больше не видел Камерона. Несколько дней он убил на то, что, сидя за письменным столом, отделывал его вступительную речь о небесных светилах. Однажды утром Каверли было ведено явиться в отдел безопасности. Он думал, что его обвинят в утере портфеля, и беспокоился, не арестуют ли его. Он принадлежал к числу людей, страдающих от непомерно развитого чувства вины, которое, подобно огромному синяку, скрытому одеждой, может не причинять боли, пока к нему не притронутся; но стоит задеть этот синяк, и человек от боли лишается всякого соображения. Каверли был образцом провинциальных добродетелей - правдивый, пунктуальный, нравственно чистоплотный и мужественный, - но стоило какой-нибудь могущественной длани общества указать на него перстом как на правонарушителя, и чувство собственного достоинства сразу покидало его. Да-да, он был грешник. Это он убил посла, заложил украденные драгоценности и продал "синьку" врагу. Подходя к помещению отдела безопасности, он чувствовал себя глубоко виновным. Он вошел в длинный коридор, выкрашенный в ярко-желтый цвет; впереди него стояли с десяток мужчин и женщин. Обстановка напоминала приемную терапевта или дантиста, приемную консула, коридор муниципалитета, контору по пайку, казалось, эта комната для ожидания занимает в мире на удивление большое место. Одного за другим мужчин и женщин вызывали по фамилии и впускали в дверь, находившуюся в конце желтого коридора. Ни один из них не возвращался, так что, очевидно, существовал другой выход, но Каверли их исчезновение казалось зловещим. Наконец его вызвали, и хорошенькая секретарша, на лице которой навеки застыло осуждающее и мрачное выражение, ввела его в просторный кабинет, похожий на старомодный зал суда. Там на возвышении в креслах сидели полковник и двое штатских. Внизу у возвышения сидел секретарь. Слева в стойке стоял американский флаг. Он был из тяжелого шелка с золотой бахромой и никогда не покидал своего места, даже для торжественного парада в самую благоприятную погоду.

– Каверли Уопшот?
– спросил полковник.

– Да, сэр.

– Прошу вас, дайте мне ваш допуск.

– Пожалуйста, сэр.
– Каверли протянул свой допуск.

– Знаете ли вы некую мисс Гонору Уопшот с Бот-стрит из Сент-Ботолфса?

– Эта улица называется Бот-стрит, сэр.

– Вы знаете эту даму?

– Да, сэр. Я знал ее всю жизнь. Она моя тетка.

– Почему вы не сообщили нашему отделу о том, что ей предъявлено уголовное обвинение?

– Ей? Обвинение? (Что она могла сделать?
– подумал Каверли. Поджог? Поймана на краже в магазине стандартных цеп? Купила автомобиль и врезалась на нем в толпу?) Я ничего не знаю о том, что ей предъявлено уголовное обвинение, - сказал он вслух.
– Она писала мне относительно падуба, что растет у нее за домом. На нем появилась какая-то ржа, и она хочет его опрыскать. Вот и все, что я о ней знаю. Не можете ли вы мне сказать, в чем ее обвиняют?

– Нет. Могу только сказать, что вы временно лишаетесь допуска.

– Но, полковник, я ничего не понимаю. Она ведь старуха, и не могу же я нести ответственность за ее поступки. Имею я право жаловаться? То есть существует ли у меня какая-нибудь возможность жаловаться?

– Вы можете обжаловать это решение через отдел Камерона.

– Но без допуска я никуда не смогу попасть, сэр. Я даже в мужскую уборную не попаду.

Секретарь заполнил бланк, сходный по виду с разрешением на рыбную ловлю, и протянул его Каверли. Это был, как он прочел, временный допуск сроком на десять дней. Он поблагодарил секретаря и вышел в боковую дверь, между тем как в комнату впустили очередного служащего, навлекшего на себя подозрение.

Каверли пошел прямо в отдел Камерона, но секретарша сказала ему, что старика ученого нет в городе, он уехал по крайней мере недели на две.

Тогда Каверли спросил, нельзя ли повидать Браннера, ученого, который завтракал с ним в Атлантик-Сити, и девушка проводила его в кабинет Браннера. На Браннере был кашемировый свитер, под стать его рангу; он сидел перед листом цветного картона, испещренного уравнениями, тут же была приписка: "Не забыть купить теннисные туфли". На письменном столе у Браннера стояла ваза с восковой розой. Каверли рассказал Браннеру о своей беде, и Браннер сочувственно выслушал его.

– Вы никогда не имели дела с секретными материалами, не так ли? спросил он.
– В такого рода случаях старик охотно вмешивается. В прошлом году уволили сторожа из вычислительного центра, так как его мать во время второй мировой войны якобы очень короткое время зарабатывала себе на жизнь проституцией.

Браннер, извинившись, вышел из комнаты и вернулся с еще одним членом руководящей группы. Камерон был в Вашингтоне, а оттуда должен был вылететь в Нью-Дели. Оба ученых предложили Каверли слетать в Вашингтон и поймать старика там.