Скандальная репутация
Шрифт:
Но теперь Розамунда не была спокойна. Она вздрагивала от каждого звука, опасаясь, что ее обнаружат и заставят присоединиться к другим гостям. После вчерашней ужасной встречи с кузеном мужа ей пока удавалось избегать всех. А вспоминая о лорде Хелстоне, она начинала чувствовать себя преступницей.
Что он думает о ней? Наверное, считает развратной женщиной, рвущейся туда, где она никому не ровня, где ее могут только презирать. Она к тому же не стала защищаться – боялась, что ей не поверят. Теперь его светлость скорее всего не испытывает к ней ничего, кроме отвращения. Интересно, почему же он сразу не выставил ее из замка?
И почему поцеловал? Наверняка, только чтобы отвлечь от тревожных мыслей. И, надо признать, добился своего.
Розамунда несчетное число раз вспоминала этот поцелуй, и в конце концов ей стало казаться, что она все придумала. Она снова и снова представляла потемневшие от страсти глаза герцога, нежность губ, тепло тела. Руки он держал за спиной, давая ей возможность в любой момент отстраниться.
Сердце Розамунды снова гулко заколотилось. Опустив глаза, она заметила, что ее пальцы дрожат, и чернила с пера капают на бумагу. Что это с ней? Она же не собиралась писать письмо отцу с просьбой выслать за ней экипаж. Она никогда и ни к кому не обращалась с просьбами – характер не позволял. Лучше уж с голоду умереть, чем изменить самой себе.
К тому же ехидный подленький голосок где-то в глубине сознания подсказывал, что если получит отказ, то будет знать точно и окончательно, что все потеряно, и вернуться домой не удастся никогда. Не знать – лучше. В неведении таится элемент надежды.
Когда жизнь с мужем казалась не такой уж невыносимой, Розамунда любила представлять себе, что только ее собственная гордость мешает примирению с отцом. Но на самом деле все было гораздо сложнее. Нельзя было забывать и о гордости отца. Разрушить горы, вставшие между ней и отцом, было непросто.
Вниманием Розамунды завладел муравей, выползший на лепесток одного из цветков. Сладкий аромат витал в воздухе. Розмарин, обозначающий воспоминания, шиповник, символизирующий единство удовольствия и боли, бархатцы – знак горя и отчаяния. Букет дополняли эпигеи – знак упорства, и пурпурный гиацинт – воплощение печали. Если вдуматься, смысл букета был ужасен, но цветы очень красивы, особенно в лучах заходящего солнца, льющихся из окна. Собственно говоря, все последние дни были именно такими – одновременно чудесными и кошмарными.
Раздался тихий стук, и в комнату проскользнула Сильвия.
– Роза, ты еще не готова? Вот-вот позвонят к обеду!
– Нет, моя дорогая. – Розамунде никогда не удавалось убедительно лгать. – Я попрошу извинить меня…
– Опять? – Сильвия взяла старую, отделанную серебром щетку для волос, принадлежавшую еще их матери, и начала приводить в порядок локоны Розамунды. – Герцогиня сказала, что пошлет за лекарем, если ты до вечера не почувствуешь себя лучше.
Сестра не ответила, и Сильвия продолжила сооружение сложной прически, которую украшала мелкими цветами из букета.
– У тебя не болит голова?
– Пожалуй, нет. – Розамунда задумчиво повертела в руке цветок, упавший у Сильвии. – Его светлость разговаривал с тобой?
– Нет. – Сильвия сделала паузу. – Тебе не кажется, что он какой-то странный? Некоторые дамы из числа гостей предупреждали меня, что от него следует держаться подальше. Они сказали, что он получил свое прозвище – лорд Огонь-и-Лед, – потому что известен в обществе как повеса с непредсказуемым темпераментом. Подруга Аги тайком флиртует с ним.
– А он с ней? – спросила Розамунда, не слишком, впрочем, уверенная, что ей хочется знать ответ.
– Думаю, не только флиртует. Видела бы ты, как он на нее смотрит!
Розамунда даже себе не смогла бы объяснить, что раздосадовало ее больше: сама новость или тот факт, что эта новость весьма чувствительно задела ее гордость.
– Говорят, он даже убил кого-то, – громким шепотом сообщила Сильвия.
– Не стоит повторять глупости! Ты же знаешь, как возникают слухи. Этот человек служил в королевском флоте. Возможно, он и повинен в чьей-то смерти, сражаясь с французами, но я сомневаюсь, что он мог быть способен на такое здесь, в Англии. Надо же, лорд Огонь-и-Лед! – усмехнулась Розамунда.
– Все равно я его боюсь. Он совсем не похож на… Розамунда тяжело вздохнула.
– Да, ты права, он совершенно не похож на своего брата.
Сильвия бросила цветок на стол.
– Это несправедливо! Ты заставляешь меня общаться с гостями в одиночестве, хотя это была твоя идея – принять приглашение герцогини.
– Тебе здесь плохо?
– Хуже, чем ты можешь представить. Дамы глазеют на меня и перешептываются. А джентльмены просто зевают и иногда улыбаются, – она опустила глаза, – знаешь, как-то многозначительно…
– Мне очень жаль, Сильвия. Я надеялась, что мое прошлое не будет причиной твоих мучений. Свадьба состоится на следующей неделе, потом все уедут. А мы останемся и сможем спокойно подумать о будущем. И кстати, нам обеим вовсе не обязательно спускаться к обеду.
Розамунда повернулась на табурете и обняла сестру, впрочем, не до конца понимая, кто кого утешает. Бальзам сестринской любви был единственным, что поддерживало Розамунду все годы замужества.
Сильвия обрадованно затараторила:
– Вот и прекрасно. Я бы не вынесла еще одной встречи сегодня с Аги Фелпс и ее, подругами.
Розамунда убрала черную прядь, упавшую на лицо Сильвии. Густые прямые волосы сестёр трудно поддавались завивке, поэтому в прическах обеих напрочь отсутствовали кокетливые завитки.
– Но, Роза, ее светлость попросила меня поиграть на арфе после обеда. И…
– И что?
– Ты же понимаешь, мне не хочется ее разочаровывать. Я сказала, что поиграю, но только если ты споешь.
– Ты не могла обещать это! Как ты осмелилась… Возмущенную реплику Розамунды прервал громкий стук в дверь. Обе женщины повернулись к выходу.
– Да? – слабым голосом проговорила Розамунда. Последний человек, которого ей хотелось бы видеть, вошел в комнату первым. Чуть позади следовала Ата, незаметно подталкивая герцога.
– Твой локоть должен быть признан боевым оружием, – шепотом сообщил Люк.
– Если бы ты не вел себя как остолоп, мне бы не пришлось его использовать, – мягко улыбнулась бабушка.