Чтение онлайн

Многие считали возможным датировать песни «Старшей Эдды» на основании словесных совпадений между данной песнью и скальдическим произведением, время сочинения которого точно известно (а надо сказать, что время возникновения подавляющего большинства произведений скальдов точно известно). Например, в произведении скальда Арнора Тордарссона, сочиненном им около 1065 г., есть словесное совпадение с «Прорицанием вёльвы». Не значит ли это, что Арнор испытал влияние названной песни, которая, следовательно, возникла непосредственно перед 1065 г.? В произведении скальда Гисля Иллюгассона, сочиненном им в начале XII в., есть словесные совпадения с «Первой Песнью о Хельги». Не значит ли это, что последняя возникла не позднее 1100 г.? Такого рода совпадения можно толковать по меньшей мере трояко: 1) скальд заимствовал из песни «Старшей Эдды» – и, следовательно, данная песня возникла до того, как было сочинено произведение скальда; 2) автор песни «Старшей Эдды» заимствовал из произведения скальда – и, следовательно, данная песня была сочинена после произведения скальда; 3) совпадающее место имеет общий не сохранившийся источник – и, следовательно, никакого вывода сделать нельзя. Кроме того, – и это особенно существенно, – нет никакой гарантии в том, что данное место исконно в песни «Старшей Эдды».

Один из самых живучих предрассудков, распространенных среди исследователей «Старшей Эдды», заключается в том, что сочинение и хранение песни в устной традиции представляется протекающим в условиях авторского самосознания и авторского права, характерных для нашего времени. Представление это – реакция против романтического понимания древней поэзии как непосредственного выражения «народной души». Но трудно сказать, какое понимание древней поэзии ошибочнее: романтическое или позитивистски-модернизаторское. Из того факта, что песни «Старшей Эдды» не похожи на фольклор позднейших эпох и что в отдельных песнях есть своеобразие манеры, делается вывод о невозможности подновления и новотворчества. Неоспоримым, однако, остается то, что песни «Старшей Эдды» – в противоположность стихам скальдов – никогда не приписывались определенным авторам. Песни эти, конечно, не были «фольклором» в современном смысле, поскольку в обществе, в котором они возникли, само противопоставление «фольклора» «литературе» было другим, менее отчетливым и резким, чем в позднейшие эпохи. Но могло ли в произведениях, бытующих в устной традиции в условиях неосознанного авторства, не происходить подновления старого, отбрасывания изжитого и добавления нового?

бесспорно, что народная баллада – более поздний вид поэтического творчества, чем героические песни. Но отдельные совпадения со стилем баллад в эддической традиции тоже не являются доказательством позднего происхождения той или иной песни в целом. По-видимому, влияние народных баллад дало себя знать в Исландии, еще когда песни «Старшей Эдды» бытовали в устной традиции. поэтому естественно, что эти песни могли подвергнуться известной модернизации в соответствии с новыми поэтическими веяниями. Однако стилистическое сходство с балладами, обнаруживаемое в некоторых героических песнях «Старшей Эдды», едва ли следует объяснять, (как это сделал немецкий ученый Вольфганг Мор) тем, что эти песни представляют собой перевод с датских и нижненемецких баллад. Существование датских и нижненемецких баллад, послуживших прообразами для песен «Старшей Эдды», гипотетично. Между тем наличие специфически исландского в этих песнях, (прежде всего – аллитерационный стих, давно изжитый на континенте), противоречит возможности их «перевода».

Согласно исследованиям другого немецкого ученого, Ханса Куна, есть известные ритмические сходства между героическими песнями «Старшей Эдды» на сюжеты южногерманских сказаний и немецкой аллитерационной поэзией (от которой, однако, почти ничего не сохранилось). Кун объясняет эти сходства тем, что соответствующие песни «Старшей Эдды» были якобы переведены с гипотетических немецких оригиналов, проникших в Скандинавию, как он предполагает, двумя волнами – во второй половине IX в. и в начале XII в. – вместе с самими южногерманскими сказаниями. Кун находит известные ритмические сходства между остальными песнями «Старшей Эдды» и английским аллитерационным эпосом. Но в этом случае он не предполагает «перевода» (с гипотетических английских оригиналов на исландский или наоборот).

Тенденция к тому, чтобы тем или иным способом урезать долю Исландии в создании «Старшей Эдды» в пользу южногерманского (немецкого) творчества всегда была сильна в германской науке. Впрочем, и скандинавские исследователи бывали подчас не свободны от националистического предрассудка. Еще Ессен в своей знаменитой статье иронизировал по поводу того, что не только немцы стремятся преувеличить общегерманское в «Старшей Эдде» и таким образом перетянуть ее к себе в Германию, но и датчане и шведы стремятся преувеличить общескандинавское в ней, перетягивая ее к себе на юг или восток Скандинавии, а норвежцы пытаются преувеличить в ней западно-скандинавское или специфически норвежское. Правда, аллитерационная поэзия, существовавшая в Скандинавии вне Исландии и совсем не сохранившаяся, должна быть гораздо ближе по языку к «Старшей Эдде», чем немецкая аллитерационная поэзия, но все же и она не была исландской.

К датировке песен «Старшей Эдды» применялись и данные археологии – науки, получившей большое развитие в Швеции. Шведский археолог Биргер Нерман датирует песни «Старшей Эдды» по предметам, упоминаемым в этих песнях и известным по археологическим находкам: стеклянным кубкам, мечам с кольцом в рукояти, щитам с золотым ободом и т. д. Поскольку эти предметы не встречаются позднее эпохи «переселения народов», Нерман соответственно датирует песни, в которых эти предметы упоминаются. При такой датировке (V–VII вв.) песни, естественно, оказываются уже не исландскими, а общескандинавскими и, может быть, даже шведскими. Но филологов не убеждают такие датировки: упоминаемые в песни предметы могут быть поэтической традицией, не менее древней, чем сами сказания. Древние предметы могут упоминаться в песнях, которые в той форме, в какой они сохранились, совсем не являются древними.

К датировке песен «Старшей Эдды» применялся и культурно-исторический критерий. делались попытки найти в песни отражение «мировоззрения эпохи» и таким образом определить, была ли данная песнь сочинена до введения христианства в Исландии (1000 г.) или после. Однако к каким-либо бесспорным результатам в этой области не удалось прийти. Трактовка языческих богов и мифов в мифологических песнях обычно может быть различно истолкована. В частности, комическая трактовка языческих богов может считаться и фамильярностью верующего язычника, и пренебрежением новообращенного христианина, и отсутствием какой-либо религиозной тенденции (см. комментарии к «Песни о Харбарде» и «Перебранке Локи»). Наличие или отсутствие следов влияния христианства тоже не доказательно. Христианство могло иметь известное влияние в Исландии и до 1000 г. Несмотря на то, что в «Прорицании вёльвы» есть бесспорные следы влияния христианства, подавляющее большинство исследователей относит эту песнь к языческой эпохе. Напротив, хотя в «Песни о Трюме» нет никаких следов влияния христианства, в последнее время принято считать, что эта песнь возникла лет через двести после введения новой религии в Исландии. «Мировоззрение эпохи» вообще трудно уловить в песнях «Старшей Эдды».

Применялся к датировке песен «Старшей Эдды» и сравнительно-типологический критерий. Наибольшей известностью пользовалась разработанная Хойслером сравнительно-типологическая классификация песен (см. выше). О недостатках этой классификации в отношении героических песен уже было сказано ранее. Остается только сказать о том, как Хойслер датировал мифологические песни. Большую их часть он считал «ученой поэзией», т. е. произведениями собирателей древностей и эстетов-архаизаторов, которые в XI–XIII вв. подражали древним языческим формам в порядке своего рода филологической игры. Таким образом, Хойслер, с одной стороны, приписывал людям средневековья современный эстетизм и современное архаизаторство. С другой стороны, он находился под властью предрассудка, который всегда был очень распространен среди исследователей древней поэзии: чем «лучше» произведение, чем оно больше удовлетворяет эстетическим требованиям исследователя, тем оно должно быть древнее, и наоборот – чем меньше оно больше удовлетворяет эстетическим требованиям исследователя, в частности, чем больше в нем мифологических и генеалогических сведений и вообще «учености», тем оно должно быть более эпигонским, более поздним. Между тем в действительности дело может обстоять как раз наоборот: чем древнее произведение, тем оно может оказаться дальше от эстетических требований исследователя, «хуже» с его точки зрения. Предрассудок «чем лучше, тем древнее» (или «чем хуже, тем позднее») разоблачается историей датировки «Песни о Трюме». Эта песнь долго считалась древнейшей в «Эдде» потому, что казалась «лучше» остальных. Но теперь очевидно, что она казалась «лучше» благодаря ее близости к балладе, т. е. преобладанию признаков, характерных для поздних песен!

По мере того как критерии датировки песен «Старшей Эдды» оказывались несостоятельными, рушились один за другим и различные предрассудки, связанные с этими песнями. Основное значение попыток датировать эти песни в том и заключалось, что благодаря им наука постепенно освобождалась от ложных представлений. Предрассудком оказывается и вера в то, что можно датировать песни, бытовавшие в устной традиции в условиях неосознанного авторства и, следовательно, текучести текста.

Хотя не подлежит сомнению, что песни «Старшей Эдды» содержат в себе много элементов (и в языке, и в стиле, и в сюжетах, и в идеологии) гораздо более древних, чем время их записи, единственной твердой датой в отношении этих песен остается все же время их записи, т. е. XIII в. Это был век во многом знаменательный для Исландии: век необычайного, единственного в своем роде расцвета письменности, век, в течение которого были записаны или написаны все те произведения, которые составляют славу и гордость исландского народа. но это время жестоких междоусобиц, крушения народовластия и подчинения иноземному владычеству.

Впрочем, недавно было поставлено под сомнение и то, что песни «Старшей Эдды» были записаны в Исландии. Видный норвежский лингвист и палеограф Д. А. Сейп в ряде работ утверждает, что рукописи «Старшей Эдды» восходят к норвежским оригиналам XII в. Если бы это оказалось верным, историю древнескандинавской литературы пришлось бы создавать заново. Но другие исследователи (не норвежцы) считают, что норвегизмы в рукописях «Старшей Эдды» могут быть объяснены общим влиянием норвежской письменности на исландскую, а может быть, являются исландизмами в такой же мере, как норвегизмами. Поскольку исландские рукописи исследованы меньше, чем норвежские, пока нельзя окончательно решить, прав ли Сейп или нет. Таким образом, новые трудности осложняют решение вопроса о времени и месте возникновения песен «Старшей Эдды».

Комментарии

Перевод большей части песен сделан нами по изданию: Eddadigte udgivet af Jon Helgason, 1–3, Kobenhavn, 1952–1954 (= Nordisk filologi, Tekster og laereboger til universitetsburg, Serie A: Tekster, 4, 7–8). Героические песни, начиная с «Отрывка Песни о Сигурде», переведены по изданию: Edda, Die Lieder der Codex Regius nebst verwandten Denkmalern herausgegeben von Gustav Neckel, 1, Text, Heidelberg, 1914. «Песнь валькирий» и «Песнь о Хлёде» переведены по изданию: Anglo-Saxon and Norse poems edited and translated by N.Kershaw, Cambridge, 1922.