Чтение онлайн

Летчик не ответил. Неподкупная, грустная кисть Истомы изобразила здесь мечту юноши, его тоску по далекой Руси.

– В верхнем ряду, рядом с евангелистом Лукой, монахиню видишь? – снова спросил Истома, указывая на свод. – Это Анна, первая наша старица. Великой и светлой души человек. Она наших предков от пытошной муки спасла, от царской петли и плахи увела. Спрятала наших прадедов здесь, в глухом таежном закуте, посреди болотных зыбунов. Пойдем, могилу ее покажу.

Дальний храмовой придел был отделен от главного нефа железной, грубо кованной решеткой. Скрипнула тяжелая дверь, и они вошли под низкие, давящие своды погребального придела.

Здесь было темно, только где-то в глубине кроваво светилась одинокая лампадка. Истома пошарил в стенной нише, вытащил толстую свечу и зажег ее. При скупом свете свечи Виктор увидел ряды голубцов, древних намогильных памятников, маленьких, до половины человеческого роста, избяных срубов с крестом на коньке. На крестах были вырезаны славянской вязью имена усопших стариц. Истома подошел к голубцу под красной лампадой.

– Старица Анна! – благоговейно перекрестился он и поднял повыше свечу. – И прочие ново-китежские старицы тут покоятся. Читай на крестах их имена.

И Виктор читал имена странные, звучащие из глубин веков: Праскудия, Меропа, Голендуха, Пестимея, Амелфа, Улита.

– Голубцы эти, – сказал Истома, – только надгробия, а похоронены старицы в подполье собора, там они земле преданы. Вот дверь туда, – подошел он к небольшой железной двери в ногах гробницы старицы Анны. – За дверью ступеньки вниз, к их святым могилкам.

Виктор потрогал огромный замок, висевший на железной двери.

– Всюду у вас запреты и запоры. И мертвых под замком держите!

– Истинно говоришь, на все живое у нас запреты, запоры и оковы. Стариц возьми. Девчонками постригали, заживо в гроб клали. – В тихих васильковых глазах Истомы появилась тоска. – Эх, Виктор, нельзя жизнь во цвете губить, нельзя у горячего молодого сердца отнимать радости земные!

– Анфиса добровольно идет на постриг? Она согласна на это? – не сдержав волнения, спросил Виктор. Истома тихо покачал головой, не поднимая ее.

– Ее согласия не спросят. Указала старица – отрублено!

– А мать?

– Сиротка она. Умерла ее матушка.

– Отец, посадник, тоже согласен?

Истома ненавидяще сузил глаза.

– Кабан Густомысл за власть не токмо дщерь свою, и душу отдаст! Чай, ждет не дождется, когда Анфиса старицей станет. Тогда он истинно царем ново-китежским станет, мономахом!

– Нельзя этого допустить, нельзя! – схватил Виктор за плечи Истому и, забывшись, начал трясти его. – Надо помочь ей, слышишь, Истома?

Юноша ответил безнадежным жестом руки и движением плеч.

– Немыслимое говоришь. Анфису от пострига нам не спасти. Сие свыше сил наших. Одно осталось – токи слезные лить.

Виктор дрогнул лицом и взял юношу за руку.

– Ты любишь ее, Истома?

Спросил и почувствовал, что задал ненужный вопрос.

– Одному тебе, Виктор, выдам тайну мою. Люблю.

– Она тебя тоже любит? – быстро спросил Виктор и удивился, уловив в своем голосе ревнивую нотку.

– Молчи! – неистово шепнул вдруг Истома и дунул на свечу. – Анфиса!

Виктор тоже увидел ее. Она стояла у гробницы старицы Анны. Кровавый свет лампады заливал ее лицо. Она молилась. Виктор слышал исступленный шепот ее молитвы, и горькая нежность охватила его.

– Каждый день приходит молиться на могилку старицы Анны, – одним дыханием шепнул Истома. – Тяжко ей.

Анфиса тяжело, прерывисто вздохнула, будто сдерживая рыдание, и рухнула на колени. Припав лбом к полу, она замерла.

Удушливое чувство надвигающейся непоправимой беды охватило Виктора. Не колеблясь, не раздумывая, он пошел к Анфисе. Девушка услышала его шаги и быстро поднялась с пола. Легкий шелковый опашень с длинными, до земли, рукавами, надетый в опашь, внакидку, соскользнул с ее плеч и упал на пол. Увидев мирского, она резко отвернулась, но не выдержала и взглянула на Виктора коротко и быстро. Тоска была в ее глазах, а в изгибах губ – беспомощность страдающего ребенка.

Неслышно подошел Истома. Он улыбнулся девушке. Была улыбка эта такой нежной и просветленной, что Виктору стало неловко. Будто подглядел он в душе юноши от всех таимое чувство.

– Все молишься, Анфиса? – печально спросил он. Девушка дрогнула плечами, будто пахнуло на нее могильным холодом. Она стояла, сложив крестом руки на груди, тонкая и четкая, грустная и беспомощная.

– Все молюсь, Истомушка, – подняла она глаза на юношу. – Да минует меня страшная сия чаша…

Губы ее задрожали и, поникнув, она быстро пошла к выходу из придела. Виктор поднял ее опашень и побежал вслед. Он догнал ее возле железной решетчатой двери и накинул опашень, ласково коснувшись узких девичьих плеч.

Девушка остановилась и обернулась. Взгляды их встретились. Что-то хорошее увидела она в мальчишечьих застенчивых глазах Виктора и улыбнулась. Тоненькая паутинка тихой ласковости протянулась между ними.

– Ишь ты, ласковый какой, видать, шелковой травой тебя младенцем пеленали, – чуть слышно сказала она.

Виктор молчал и неотрывно, изумленно и восторженно глядел на Анфису.

– Не гляди так, – нерешительно закрылась она рукой. – Пожалеешь потом.

Она резко отвернулась. Взлетел зеленый шелк ее опашня – и нет уже ее, только в глубине собора слышны быстрые убегающие, всполошенные шаги.

Виктор оперся локтями о железную решетку и стоял так, пока не смолкло под сводами собора эхо Анфисиных шагов. Тогда встревоженно рванулся и побежал к дверям собора.

На соборной паперти стоял один Истома. Пуст был и посадничий двор. Пусто было и на кривых черных улицах Ново-Китежа. Протащилась, увязая в грязи, неуклюжая телега. Мужик нещадно хлестал шатавшуюся в оглоблях лошадь. Проехал конный стрелец. От Светлояра поднимались женщины с корзинами мокрого белья на коромыслах. В каждой корзине пуда по два; женщины сегнулись, шли еле-еле. Около церкви лениво дрались нищие.

– Немота какая! – с тоской проговорил Истома. Но колыхнулась немая тишина. Из посадничьего сада прилетела песня. Два девичьих голоса взвились, как только могли, высоко:

– Вырастешь коса, и под черный монашеский шлык тебя! – стоном вырвалось у Истомы.

А девичьи голоса все выше поднимали песню, выше берез, выше соборных куполов, выше туч.