Чтение онлайн

– Что хочешь делай, только прости. До смерти бей, только прости мой грех невольный.

– Зачем убежала?

– С тоски. От обиды на тебя.

– Чем обидел?

– Да как же? Я всегда с лаской, а ты думы темные таишь, подозреваешь в неверности. Мне одной хочется твоей любовью владеть, а ты кинуть меня задумал, променять на другую. Вот и задумала наказать тебя, заставить тебя помучиться.

– Лжешь, подлая.

– Когда же я тебе лгала? Плохо же ты понимал меня и совсем, выходит, не любил. Только тешился, как девкой.

– Никогда в тебе правды не было. Зачем перед побегом такой ласковой змеей вокруг моего сердца обвивалась?

– Да, знать, почудилось мне, что лаской да нежностью я в твоей душе железной любовь человеческую вырощу.

Демидов ощутил прилив ярости, выпрямился во весь рост.

– Погань! Колдунья окаянная! Не ошиблась, нет. Вырастила ты во мне любовь, да только ложью и обманом. Прощения просишь? Как посмела о прощении у меня, обманутого, молить?

– Бог и тот запрета на такое моление не кладет, а ведь ты не бог, Акинфий!

– О боге вспомнила? Не поздно ли? Подумала о нем, когда ложью меня, как тенетами, опутала? Не каялась в том, что лживой лаской меня согревала? Ты, погань змеиная, была мне всего света белого милее. Вровень с материнской была во мне любовь к тебе. Не сразу на старости во мне она пробудилась, но жить мне с ней легче становилось. Жалость к людскому горю я благодаря ей чувствовать стал. Ради тебя Демидов не по-прежнему да не по-демидовски жить готовился. За что враньем душу мне заплевала? Отвечай, ежели смелости хватит, коли не вконец совесть утеряла.

– Что отвечу? Сама лучше у тебя спрошу: стало быть, любовь мою враньем признаешь? А ведь я чиста перед тобой. Пятнышка на чувствах моих любовных нет.

– Не смей так говорить! Не было у тебя ко мне любви. Даже помысла ласкового обо мне в душе твоей не заводилось. Ненависть была, лукавством и хитростью прикрытая. Говори теперь правду: кто тебе Прокопий?

– Сын твой.

– И только?

– А ты сам иную правду скажи, коли знаешь!

– К нему убегала?

– Сам не веришь тому, что говоришь.

– Прокоп ли уговаривал тебя кинуть меня?

– Сама надумала. Он про это не ведал. Какое ему до меня дело?

– Опять врешь, врешь, врешь!

Демидов взмахнул плетью, и она обожгла Сусанну. С криком боли женщина вскочила на ноги, но новый удар поверг ее на пол. Она затихла, укрыв лицо руками.

Демидов задыхался. Он сам, собственной кожей, каждым мускулом, каждым нервом ощущал те удары, что наносил Сусанне. Он сам был готов стонать от боли. Если бы он прочел сейчас в ее глазах мольбу о пощаде, услышал стон, он кинулся бы к ее ногам, сам молил бы о пощаде, о милосердии, о возвращении к прежнему.

Но в подземелье сгустилась тишина, оба сердца, карателя и жертвы, стучали не в лад...

И когда избитая женщина подняла голову, во взгляде ее Акинфий прочел бесповоротный приговор. Это были горящие ненавистью глаза раненой рыси перед последним, смертельным ударом охотника... Демидов попятился было, потом шагнул к ней, хотел поднять с пола.

– Поднимись, Сусаннушка! Господи, прости меня грешного!

– Не тронь! Без тебя встану. Руку посмел на меня поднять? К Сусанне Захаровне с плетью пришел? Забыл, как ползал передо мной? Бей еще! Чего выжидаешь? Только и силы в тебе, когда плеть в руках.

– Сусанна!

– Не позабыл, стало быть, как меня звать? Будешь помнить? А вот то, что сейчас я винилась перед тобой, – об этом позабудь. Слышишь?

– Люба ты мне.

– Экую радость сказал.

– Не шути со мной, Сусанна; не испытывай моей доброты к тебе.

– Во сне, что ли, ты добрым-то бывал? Смешно слушать о демидовской доброте. Охота тебе знать, отчего сбежала от тебя? Скажу: от злодейства твоего, от смрадного твоего дома, от богатства неправедного, а пуще всего от поцелуев твоих поганых, слюнявых.

– Врешь. Все врешь! Притворщица! Не верю ни слову. Сколько раз ты мне о своей любви твердила!

– Не веришь? Не веришь, что всегда мне тошнехонько было с тобой? До одури ты мне противен был, а про любовь от страха лгала, пока силы хватало терпеть тебя возле себя.

– Признаешься, что обманывала?

– Всегда дураком считала и дураком выставляла.

– Куда хотела податься?

– Не скажу.

– Пойми, окаянная, что тебя ждет!

– Все поняла. Не убежать мне, не вырваться из твоих когтей кровавых. Пропала я. Не видать мне солнышка. Пытками, проклятый, замучишь. На цепь посадишь. Замучишь и в эту стену замуруешь, как многих замучивал. Вон они, кирпичики-то, уж приготовил...

– Не стану тебя мучить. Люба ты мне больше всех на свете. Только открой правду, зачем и к кому бежала?

– Ничего от меня боле не услышишь. Хлещи до крови. Руки свои моей кровью умой, коли мало пролил крови людской. Хлещи!

– Не стану! Пальцем не трону. На, бери!

Демидов швырнул плеть под ноги Сусанне.

– Не станешь? Поди, снова начнешь целовать? Жаль меня стало? А вот мне тебя не жаль, душегуба. Мужа моего топором зарубить велел. Вольность мою в логове своем мызгал и в грязь втаптывал. На, получи хоть от меня за всех избитых!..

Сусанна схватила плеть с пола, вскочила на ноги, размахнулась и со всей силой хлестнула Демидова. Он не двинулся с места, не защитился, и новый удар рассек ему бровь. Кровью залило глаз, и Акинфий прикрыл лицо руками.

– Больно? Значит, и палачу больно бывает?

Сусанна хлестала его и по спине, когда Демидов повернулся к выходу. И даже когда он уже закрыл дверь, узница еще хлестала по ней, по кованым сундукам, по стенам. Попался ей под руку и канделябр с горящими свечами. Она и его опрокинула ударом плети, но когда все вокруг снова погрузилось в темноту, Сусанна упала на пол и дала волю рыданиям...

Дня три Демидов не спускался больше в подземелье. Ходил туда Самойлыч, носил еду, воду и свечи. Каждый раз слуга докладывал хозяину одно и то же: Сусанна Захаровна лежат-с, кушать не изволят, зарываются головой в солому...

На четвертое утро Демидова разбудил шум дождя. Его глухой, ровный шум успокоительно подействовал на Акинфия. Рассеченная бровь поджила и саднила меньше. Смягчилась и острота обиды на Сусанну. Вспомнились собственные слова, полушутливо сказанные сыну: дескать, Демидовы помнят зло только до поры, пока не изобьют обидчика.