Чтение онлайн

Ой-ой-ой, затекли совсем, — говорю я и немножко пошевеливаю ими, чтобы они пришли в чувство.

А как это случилось? — говорит Муха. Он опять роется в карманах штанов в поисках сигарет, а найдя, видит, что половина из них раскрошилась.

Ну ты и спросил, — говорю я, когда стоишь на посту, это ведь обычное дело, что пальцы ног затекают.

Да не пальцы, балда, я про твою голову.

Позади нас геодезисты что-то кричат друг другу, кажется, они выстукивают виллу, так это воспринимается на слух, наверно, хотят узнать, в каком месте виллу будет проще начать сносить.

А-а-а-а, — говорю я и размышляю, что ему можно рассказать, потому что я, конечно, не хочу говорить, что упала в обморок.

Я споткнулась и упала.

Муха закуривает сигарету, на этот раз он не спрашивает, не хочу ли я тоже, но так даже лучше, родители бы учуяли, что от меня несет куревом, когда я вернусь домой. От курения возникает рак легких, говорят они, и зубы желтеют. Мои голуби летают вокруг нас кругами, им теперь тоже придется куда-то переселиться, а может, они уже присмотрели себе какое-нибудь прибежище в городе, думаю я, но мне-то, мне куда теперь деваться?

Я подвигаюсь еще немножко вперед, теперь я лежу на спине, потому что от сидения тут же затекла попа, солнце светит мне прямо в лицо, я закрываю глаза и закидываю руки за голову.

Ты так и не сказала, как тебя зовут, — говорит Муха.

Я качаю головой, не открывая глаз, я и сама точно не знаю почему.

Может, из-за Лиззи, мы ведь друг другу поклялись.

Это тайна, — говорю я.

Ладно, — говорит Муха. Тогда мое имя — тоже тайна.

Его голос звучит обиженно, и я не могу сдержать усмешку.

Да знаю я твое имя, — говорю я.

Муха сильно затягивается сигаретой, я слышу, как она потрескивает.

Ага, значит, знаешь, — говорит он еще обиженнее.

Ну да, тебя зовут Муха, — говорю я безмятежно.

Слышно, как хлопают двери машин, наверно, геодезисты закончили с измерениями, они заводят мотор, он тихо рычит, машина медленно разворачивается на узкой дороге. Другой водитель решил, что не стоит и пытаться развернуться, и едет задним ходом вверх по холму.

Ты что, с ума сошла? — говорит Муха.

Машины исчезают в клубах пыли, снова становится тихо, мы встаем и пролезаем через дыру в заборе. Геодезисты воткнули в землю странные палки, а перед виллой положили несколько рулонов красно-белой ленты, которой ограждают стройки. Мы заглядываем в каждую комнату, но на вилле ничего не изменилось, пока еще ничего, остался только запах геодезистов. Это запах города, сигарет и лосьона после бритья. Я с отвращением морщу нос. Мы забираемся на самый верх, но там пахнет вполне нормально, как всегда, деревом, перьями и свежим воздухом.

Хорошо быть здесь, наверху, с Мухой. Мне нравится, когда он здесь. Мне нравится разговаривать с ним, стоя рядом, прислонившись к балкам. Я забываю про геодезистов и про то, что виллу скоро снесут. Муха придумывает мне имена, как в сказке про Румпельштильцхена, называет какое-нибудь имя, а я качаю головой, потому что решила не уступать.

Софи, — говорит он, Мария, Йоханна, Эстер, Джульетта…

Он не может остановиться.

Кунигунда, Гертруда, Хайдрун, Хайделинда…

Мы смеемся, а я качаю головой.

Ни за что не догадаешься, — говорю я, забудь, проехали.

Он кладет руку мне на плечи, но я увертываюсь, не люблю, когда меня обнимают за плечи. От этого у меня по телу бегут мурашки.

Ты что, — говорит он.

Ничего, — говорю я, оставь меня.

Он больше не пытается так делать, но смотрит на меня очень странно.

Мне просто это не нравится, — говорю я, потому что чувствую, что надо что-то сказать в свое оправдание.

Голуби воркуют над нашими головами, все как будто мирно и спокойно, только в затылке у меня снова начинается покалывание. Я забираюсь на балки, чтобы отвлечься, Муха смотрит на меня снизу, у него дружелюбное лицо, это самое дружелюбное лицо из всех, которые я знаю. Он ничего не спрашивает, он просто здесь и смотрит на меня, а я забираюсь по балкам, все выше и выше.

Когда Муха здесь, я не боюсь упасть.

Вскоре после того, как меня записали в школу, бабушка первый раз вернулась из больницы. На голове у нее был надет платок, потому что волосы выпали, и ей не хотелось, чтобы я ее испугалась. Конечно, я знала, что у нее не было волос, ни одного, даже самого коротенького. Мы стояли рядом в маленькой кухне, маленькой голубой кухне с пестрыми занавесками.

Что такое рак? — спросила я, и бабушка уронила тарелку, которую держала в руке, обратно в раковину, мыльная вода брызнула во все стороны: мне на лицо и ей на фартук.

Рак… про него я почти случайно услышала от родителей накануне, мама сказала, что рак будет поедать бабушку изнутри, а я подумала, что такого рака в бабушке наверняка можно найти. Я была уверена, что врачи что-то сделали неправильно, потому что в больнице, наверно, про этого рака просто не всё еще знают.

Бабушка вытерла руки о фартук и села со мной на пол, ей это было нелегко, из-за суставов, но когда дедушки дома не было, мы часто сидели в кухне на полу, опершись спиной о кухонные шкафчики. Чаще всего мы рассказывали друг другу всякие небылицы, которые сами же и придумывали, рассматривали бабушкины варикозные вены под чулками.

Варикозные вены, считала я, — замечательная вещь, это что-то таинственное, что-то, что можно видеть, хотя оно находится внутри тела.

Правда, что рак поедает тебя изнутри? — спросила я тихо и провела указательным пальцем по одной из этих вен, особенно толстой, которая все время пульсировала и выступала над кожей то тут, то там, а если нажать на нее пальцем, она распухала, но я не нажимала, потому что бабушка говорила, с варикозным расширением вен не шутят.

Да, это правда, — сказала бабушка тихо, притянула меня к себе и поцеловала в лоб, как она делала, когда я плакала или когда папа приходил меня забирать.

Рак, — сказала она, уже давно внутри меня. Уже несколько лет. Сначала он всего лишь мысль, чувство, ощущение несчастья, маленькая ранка, которую кто-то тебе нанес, но если не проследить за тем, чтобы эта ранка заросла, то из нее вырастет нечто, оно будет становиться все больше и больше, а потом примется поедать тебя изнутри, потому что долгие годы ты не обращала внимания на себя, на эту маленькую ранку. Потому что ты была несчастной все эти годы.

Щекой я чувствовала колючую ткань бабушкиной блузки и ее худенькое плечо. Мыльная пена в раковине с шелестом опадала, радужные пузыри потихоньку лопались. Больше всего мне хотелось вскочить, опустить руки по локоть в эту пену, чтобы смыть все сказанное, и рак, и все, что так угрожающе нависло над нами.