Чтение онлайн

Захра получила имя по названию утренней звезды, Венеры. От нее всегда слегка пахло лавандой. Такого заразительного смеха я больше ни у кого не слышал. Суженая моя, сердцевинка моего сердца, любовь всей моей жизни…

Таковы были мои обрывочные мысли в тот вечер, когда мы похоронили Захру и нашего мертворожденного сына на склоне горы, за домом. Воспоминания не отпускают меня: я помню, как пыль поднималась над двумя могилами: помню безнадежность на лицах собравшихся: помню собственную опустошенность, что сдавливала горло; помню, как ночь беспорядочно зажигала звезды и как одна звезда вдруг исчезла, словно погашенная невидимой рукой.

Заснуть в ту ночь нечего было и пытаться. Мягкие туфли Захры стояли у кровати, как обычно. Я расстелил одеяло так, будто нас в постели двое. Я вдыхал запах лаванды, сохранившийся в подушках. Я мысленно повторял: «Захра! Захра! Захра!» — будто звал ее с того света.

Рано утром я сказал отцу, что хочу прогуляться.

Я вышел за дверь, повернулся спиной к долине и направился в горы. Сверху деревенские постройки казались домиками для сверчков.

Миновал день. Ночь пришла и ушла. Снова настал день; потом еще одна ночь. Я потерял счет времени. Бессмысленные дни сменялись бессонными ночами. Сияли звезды, белые и голубые. Облака тянулись над землей подобно дыму. Солнце дырявило густые древесные кроны на склонах гор. Я наблюдал спиралевидный орлиный полет. Восточный ветер, этот посланец любви, ворошил сухие листья и пыль.

Девочка пасла овец, жизнь шла своим чередом.

В селении, что раскинулось в соседней долине, праздновали второй брак зеленщика. Женские голоса тянули свадебную песню. Шиферные крыши вибрировали от пульсации барабанов. Из селения вела мощенная камнем тропа, ярко-белая на солнце. Тучные пастбища обрывались только у скалистых пиков, кое-где виднелись деревья со спутанными ветвями. Порывами налетал освежающий ветерок. Пахло осенью. Трава была уже наполовину желтая.

Я стал подниматься по крутому склону. Густые травы уступили место деревьям и кустарникам. Рядами стояли низкорослые сосны. Я миновал кедровую рощицу и вышел на узкий уступ. Подо мной было ущелье. Вокруг — только голые отвесные скалы. Внизу я разглядел ручей, в отдалении — снежную шапку Джебель-Тубкаль, [5] неприступную, ослепительную.

Я сел на камни, солнце било в лицо. Прислонился к валуну, обмяк в его тени. Я не шевелился, и вот передо мной замелькали жалкие уголья, что остались от моей жизни. И только теперь, в полной тишине, я осознал, что ушло вместе с Захрой.

Наступил вечер, над кромкой гор пополз туман. Камни, на которых я примостился, покрылись росой. Окоченевший от холода, я наблюдал, как небо окрашивается в бледно-лавандовый цвет, как расплываются очертания неприступных гор. На краткое мгновение лавандовая бледность точно вода пропитала горы — и весь мир. И почти сразу всей мощью теней на мир обрушилась ночь.

Зажглись звезды; взошла ущербная луна. Из-за высокого гребня выплыла серая туча, принялась обволакивать мой уступ, и скоро все погрузилось во тьму. Ни звезд, ни неба не было видно. Я остался один в ночи; совершенно один.

Я вытащил из кармана туфли Захры и сбросил с уступа. Я следил за ними взглядом, пытался представить, каково это будет, когда мое собственное тело рухнет на камни. Я тешился этой мыслью; единственное мое ощущение было — что я сам по себе, отделен ото всего и вся.

Мое оцепенение нарушили звуки сдерживаемого дыхания.

Я обернулся: за камнями, не сводя с меня глаз, прятался Мустафа. Он осунулся, посерел лицом — никогда я не видел его таким несчастным. В тот миг меня охватило неестественное спокойствие. Жестом я пригласил Мустафу сесть рядом и отодвинулся от края уступа.

— Как ты меня нашел?

— Я следил за тобой с той минуты, как ты покинул дом, — глухо отвечал Мустафа. И воскликнул: — Хасан, ты уже трое суток по горам ходишь!

— Так долго? — не поверил я.

Мустафа обнял меня за плечи и разрыдался.

По возвращении я нашел родителей состарившимися почти до неузнаваемости.

Мама не отходила от меня ни на шаг и беспрестанно дрожала. Отец, и так худощавый и темноликий, был изнурен бессонницей. Он сказал, что не может больше заниматься своим ремеслом — его сердце пусто.

— Захра, — сказал отец, — теперь в лучшем мире, но дух ее пребудет с нами вовек.

— Да, отец, — отозвался я.

— Но что станется с тобой, сынок? Мы видим, как тебе плохо, но ты отстраняешь нашу помощь. Это горе тенью лежит на наших сердцах.

— Не волнуйтесь за меня.

— На все воля неба, Хасан, смерть же не что иное, как итог каждой судьбы.

— Знаю, отец.

— Захре сейчас куда лучше, чем нам, — подхватила мама. — Она была слишком хороша для этого мира.

— Знаю, мама.

— Мы скорбим вместе с тобой, — продолжала мама. — Чем тебе помочь? Что сделать?

— Подождите немного, — сказал я.

— На все воля Господня, — повторил отец. — На все его воля. Ничто не напрасно; каждое событие имеет смысл.

— Это и к моему мертворожденному сыну относится, да, отец?

Он поник головой и ничего не ответил.

Через десять дней после смерти Захры я попросил у отца — ибо он окончательно решил не возвращаться к своему ремеслу — плащ уличного рассказчика вместе с благословением. Немало времени понадобилось, чтобы убедить его: я достаточно оправился. Лишь когда я наконец объявил, что хочу стать уличным рассказчиком, чтобы затеряться в другом мире, отец все понял и больше не противился моему желанию.

— Пойдем со мной, — сказал он, укладывая в мешочек сюжетные палочки.

Мы отправились в пещеру, где отец каждое утро упражнялся в своем мастерстве. По дороге отец остановился и произнес:

— Никогда, Хасан, я не чувствовал себя таким усталым. Наверно, старость — это когда ход времени становится мертвым грузом.

— Ты не настолько стар, отец. Это пройдет.

— Не знаю, Хасан, не знаю. Надеюсь, ты прав.

Мы вошли в пещеру и уселись на холодных серых камнях. Некоторое время отец молчал, только смотрел по сторонам, будто впервые сюда попал. В конце концов он сделал глубокий вдох и произнес:

— Эта пещера для меня все равно что второй дом.

— Я думал, для тебя второй дом — Джемаа.

Отец улыбнулся.

— Когда я на Джемаа, я представляю себя здесь, в пещере. Мне так удобнее. Спокойнее.

Он взглянул на меня. В лице странным образом сочетались радость и сожаление.

— Мой отец, — сказал он, — привел меня сюда еще ребенком. Мне было три или четыре года — не помню точно. С тех пор пещера ничуть не изменилась.

Глаза его вспыхнули.