Сказка о потерянной осени
Шрифт:
Элли представила и согласилась про себя – да, в самом деле, утеплять дом в одиночестве было бы сущим наказанием. Но неужели Пьер Веснушка, если и правду в нее влюбился, был таким смущенным от того, что хотел когда-нибудь в будущем готовить дом к зиме вместе с Элли?
– Может быть, тут есть еще что-то?
Мама Синеглазки вдруг нахмурилась. Кажется, вопрос ей сильно не понравился.
– Если думать в таком духе, можно нарваться на очень большие неприятности! Сойти с ума, даже умереть! Время от времени случаются такие страшные истории, хотя детям их обычно не рассказывают… Много лет назад, меня еще тогда на свете не было, сын тогдашнего Шерифа взял да и влюбился прямо накануне зимы! Понятное дело, он страшно тосковал, сидя взаперти, и однажды все-таки не утерпел, сбежал из дома в страшную метель и жуткий мороз, чтобы добраться до своей возлюбленной… Конечно же замерз как миленький, нашли его только по весне! Такое было горе для родителей… И ради чего? А сумасшедшая старуха Гертруда Гауди, которая живет за пустырем? Тоже сошла с ума из-за того, что неправильно влюбилась! Ладно, расскажу эту историю, пусть она тебя чему-то научит! Значит, дело было так…
Когда-то Гертруда Гауди тоже была юной, прекрасной, семнадцатилетней девушкой. Семнадцать лет – самое время, чтобы в кого-нибудь влюбиться. Она так и сделала. Ее избранником был замечательный, симпатичный юноша по имени Хер дал – высокий, кареглазый, черноволосый. Они сразу понравились друг другу и начали делать все то, что всегда делают влюбленные во всем мире. Страдали поодиночке, писали письма, гуляли под луной, ревновали. Наверное, эта история закончилась бы, как и многие другие такие истории, женитьбой, детьми, потом внуками, если бы не одно грустное обстоятельство. Вскоре Хердал заболел неизлечимой болезнью. Врачи, посовещавшись, сообщили, что ему осталось жить максимум год. Когда в Городе случалось нечто подобное, то влюбленные, как правило, расставались – в самом деле, зачем продолжать встречаться, делать друг другу приятные вещи и говорить хорошие слова, если все равно ничего не будет? Ни свадьбы, ни дома, ни детей. Но Гертруда, к удивлению родственников и знакомых, отказалась расставаться с Хердалом.
– Я люблю его, – объясняла она им свой поступок. – Как же я могу оставить Хердала одного? Тем более когда ему осталось так недолго жить? И когда ему так плохо?
Близкие пробовали ее переубедить, но у них ничего не вышло. Даже сам Хердал всячески пытался отговорить свою возлюбленную и советовал ей найти кого-то еще, с кем она сможет завести семью. Но Гертруда была непреклонна. Она настояла на том, чтобы они поженились, и в последний день лета переехала к своему возлюбленному. В течение зимы ухаживала за ним, а после того, как он умер, почти перестала выходить на улицу. Жила за счет работы, которую брала себе на дом. Тогда-то и начали поговаривать, что девушка сошла с ума от горя, хотя никто в точности не мог сказать, в чем же именно состоит ее помешательство. Так и прожила она свою жизнь – взаперти, в одиночестве, окруженная всевозможными слухами и домыслами.
– Теперь ты понимаешь, дорогая, к чему могут привести всякие странные вопросы? – строго спросила Синеглазку мама, рассказав эту грустную историю. – Главное в нашей жизни – практический смысл! Только он помогает как следует подготовиться к зиме и пережить ее! В любви все то же самое. Нельзя любить слишком сильно – так, чтобы забывать о самом себе! Как только мы отступаем в сторону от разума и выгоды, начинаем потакать чувствам, то перестаем вообще понимать, что происходит и как надо поступить!
Синеглазка ничего не ответила – во-первых, потому, что у нее так и не появилось никакого своего мнения про любовь, а во-вторых, потому, что ей, напротив, стало жутко интересно, отчего же Гертруда Гауди решила не бросать своего жениха и, более того, не смогла забыть его даже после смерти. Конечно, Элли вовсе не хотелось прожить жизнь без семьи и детей, а уж тем более замерзнуть зимой по пути к дому возлюбленного. Но, с другой стороны, рассказ о тех, кто неправильно влюбился, разворошил что-то у нее внутри. «Неужели все так просто и они лишь сумасшедшие? – думалось Синеглазке. – Или здесь все-таки есть какая-то тайна?»
Ее так мучал этот вопрос, что ночью она никак не могла уснуть – ворочалась с боку на бок, прилаживала так и эдак одеяло с подушкой, упорно считала овец и баранов. Когда стадо овец стало уже совсем бесконечным и заполонило всю долину за речкой, Элли не выдержала, встала с кровати и подошла к открытому окну. На улице все выглядело так, как обычно выглядит августовской ночью, – бархатно-черное, уже остывшее небо, щедро осыпанное звездной пудрой, погруженная глубоко в себя круглая луна и разлитое в воздухе предчувствие скорого расставания с летом. Хотя нет, было еще что-то. Что-то такое, чего не удавалось поймать мыслью, выразить словом, но от этого Синеглазке вдруг опять стало неспокойно, как днем на мосту. Неспокойно, но, вот странность, при этом очень хорошо.
«Веснушка, конечно, очень забавный. Когда на него смотришь, то всегда хочется улыбнуться. Есть в нем и правда что-то от солнца – яркое, теплое, искристое. С ним, наверное, никогда не соскучишься. А еще он совсем не жадный. Вот вчера Генри Рюрике забыл дома завтрак – Веснушка легко отдал ему половину своего… Хотя почему я думаю о нем? Мне же хотелось разобраться в том, почему люди влюбляются».
Опять вспомнился урок истории. Голос мадам Брюг, сладкий и противный, пропел в голове:
«Странно ведет себя этот Пьер Веснушка. Только и делает на уроке, что смотрит в сторону окна. Уж не влюбился ли он, случаем, в Элли Синеглазку?»
Тут Элли отшатнулась в сторону, будто в нее едва не врезалась залетевшая в окно летучая мышь. Но то была ее собственная мысль, пусть и очень неожиданная. Вдруг – всего на одну секунду – Синеглазке захотелось, чтобы слова мадам Брюг оказались правдой.
Глава пятая
Шериф Брагусс находит преступление
Шериф Брагусс, главный городской смотритель за порядком, на самом деле не очень-то любил свою должность. Да и кому это понравится: иметь второй в Городе телефонный номер, когда первый у какого-то там Кошачьего Отряда! Могли бы, в конце концов, сделать и два первых номера… Так подумал, засыпая в кровати, Шериф Брагусс и перевернулся на другой бок.
Бок этот ныл не так сильно, и Шерифу сразу подумалось о хорошем. Вот уже десять лет подряд горожане доверяют ему ключи от городской Ратуши и должность Шерифа. Выберут, наверное, и в одиннадцатый раз, двенадцатый, тринадцатый… Шериф сбился со счету и лег на спину. Лежа на спине и всматриваясь в звездное небо, наши предки обычно размышляли о вечном. Немудрено, что Шерифу тут же пришла в голову такая вот мысль: человеческая жизнь, в принципе, коротка и мимолетна, а Шерифство его никому особо не нужно – никаких происшествий, за исключением отчаянных налетов мышиных шаек на кладовки, в Городе не наблюдалось.
«Но мыши – это дела Кошачьего Отряда. У Шерифа задача гораздо более важная! Я должен предотвращать преступления. То есть вероломные попытки нарушить один из восемнадцати тысяч ста тридцати пяти пунктов Свода Законов, на котором основано процветание нашего замечательного Города».
Тут Шериф уткнулся носом в подушку, пытаясь по-новому взглянуть на ситуацию, и внутренний голос немедленно пропищал ему противненьким фальцетом:
«Ни одного преступления! Да это же страшный непорядок! Чушь, что преступлений никто не совершает. Это означает лишь одно – ты не находишь преступлений. Немедленно вставай с кровати и отправляйся на поиски преступников, которые, быть может, как раз сейчас собираются на свое черное дело, беспомощный и трусливый Шериф!»
От такой страшной мысли Шериф Брагусс как ошпаренный подпрыгнул на кровати, почти скатился с нее на пол, а потом на цыпочках подкрался к открытому окну и осторожно выглянул наружу. Конечно же он ничего не увидел, ведь было темно.
«Это как раз хорошо, что темно, – неожиданно для самого себя сделал он вывод. – Ведь именно темными ночами преступники вылезают из своих нор. Решено – я иду искать преступление. Я должен защитить Город!»
И Шериф Брагусс, опустив ноги в высоченные сапоги, а также прицепив на грудь Серебряную Звезду – отличительный Шерифский знак, – выскользнул на улицу, где как самый заправский шпион тут же надвинул на нос свою огромную широкополую шляпу. Впервые за десять лет Шерифства он отправлялся в ночной дозор.