Чтение онлайн

Из-за двери каморки не слышно было ни голосов, ни плеска воды – неужели все, неужели схлынул этот кажущийся нескончаемым поток? Вета устало приоткрыла дверь - и остолбенела. Патрик – как он успел появиться здесь?
– и Магда, обнявшись, целовались так самозабвенно и неистово, что даже не заметили ее появления.

Беззвучно охнув, Вета кинулась обратно. Не замечая обледенелых ступеней, выскочила на улицу, отшвырнув злополучный таз. Морозное небо было покрыто светло-серебристой пылью, в гулком ледяном воздухе далеко разносились звуки. А ей было жарко – от непролитых слез, от горя и обиды, от отчаянного ощущения одиночества. Снаружи колотил озноб – так, что тряслись пальцы, а душа горела огнем. Не замечая, что делает, девушка рванула ворот и, пошатываясь, побрела куда-то, а куда, и сама не знала. И только обнаружив себя в углу между забором лагеря и задней стеной барака, остановилась. Судорожно закусила сжатые побелевшие пальцы. А потом упала на снег, давясь рыданиями.

Жить больше было незачем. Все эти месяцы она поддерживала себя одним лишь именем Патрика, надеждой на редкие встречи с ним, ожиданием ласкового взгляда и улыбки. Все казалось, все это теперь принадлежало ей – почти безраздельно. Даже здесь, в страшном месте, где, кажется, не сохраняется ничего человеческого, порой ловила Вета женские взгляды, бросаемые на Патрика, и гордость наполняла ее душу. И теперь оказалось, что он принадлежит не ей, совсем не ей! Чужой, другой. А ей остаются лишь крохи, лишь обломки.

Даже к Эвелине не ревновала его Вета так, как к Магде. Тогда, много тысяч лет назад, год назад, все это было наполовину игрой. Теперь же… теперь он уходил, единственный мужчина ее жизни, уходил к другой, и ей оставалось лишь смотреть, потому что воевать за него она не умела… да и не хотела, наверное. Он мужчина, он выбирает сам. И теперь остается лишь глотать беззвучные слезы и улыбаться в ответ на его улыбку – теплую, дружескую… всего лишь дружескую. Всего лишь. И не сметь надеяться на большее…

Слезы рвались, клокоча где-то в горле, перехватывало дыхание. А потом в глазах потемнело, и Вета даже обрадовалась – сейчас она умрет, и все будет хорошо. Скорее бы…

Когда ее подняли и, встряхнув, поставили на ноги, Вета слабо всхлипнула и снова опустилась в снег. Зачем, ну зачем? Оставили бы все, как есть. Уснуть бы – и не проснуться.

– Чего ревешь? – спросил резкий голос. – Что стряслось?

У нее достало сил посмотреть, кто это так бесцеремонно вырвал ее из пучины горя. А посмотрев – подняться на ватных ногах, потому что перед комендантом полагалось снимать шапку и кланяться за десять шагов.

– Ну, так чего ревешь-то? – спросил Штаббс. – Умер, что ли, кто?

– Нет, - всхлипнула Вета.

– Пойдем-ка со мной.

Вета даже не стала удивляться, с чего бы коменданту рудника возиться с осужденной, каторжницей. Вцепившись в его рукав, потому что ноги почти не держали, кое-как плелась она за Штаббсом, не видя, куда идет. И только когда он толкнул ее на стул и сунул под нос стакан с чем-то темным, Вета поняла, что сидит она в комнате коменданта, что уже тепло и светло кругом, а в руках ее – стакан с красным вином.

– Пей, - сказал Штаббс. – До дна, как лекарство…

Вино обожгло гортань, отвыкшая от него девушка закашлялась. Но мутная пелена перед глазами развеялась, стало легче дышать. Даже заледеневшие пальцы потеплели.

– Отошла? – чуть погодя Штаббс тронул ее ладонь. – Теплые. Ну, а теперь говори – что стряслось-то?

Вета помотала головой. Как ни бушевала буря в ее душе, все же она понимала, что рассказать сейчас коменданту о причине ее горя – значит, подвести и Патрика, и Магду если не под плети, то половинный паек уж точно. А этого она не хотела ни лекарке, ни, тем более, Патрику. А если не говорить правду, что остается? Врать? С ходу ничего не придумаешь. Только молчать.

– Не хочешь, - грустно сказал Штаббс. – Ну, дело твое… Посиди немного здесь, успокойся – и иди, скоро колокол.

– Почему вы со мной возитесь? – всхлипнула Вета.

Штаббс так же грустно улыбнулся.

– Тебе так хотелось замерзнуть там, у забора? Дочка у меня… такая же, как ты. Тебе шестнадцать есть?

– Восемнадцать, - пролепетала Вета.

– Ну, не суть важно… Похожа ты на нее немножко… Жалко мне тебя…

– А где дочка? – спросила Вета тихо.

Штаббс опять улыбнулся.

– В столице, с матерью вместе. Это я вот тут… торчу.

Вета не могла поверить, что это правда. Комендант рудника, первое лицо после Бога в этих местах, беседует с ней – вот так, запросто, как с равной. За прошедшие месяцы она так привыкла к брани и унижениям, что теперь не могла отделаться от мысли – сон.

– И вот что я тебе хочу сказать, девочка, - проговорил Штаббс, глядя на нее.
– Все на свете можно исправить, если человек жив. Ты поняла меня? Все, абсолютно все – исправимо. Непоправима только смерть. Поэтому вытирай глаза и перестань рыдать. Через год ты на свое несчастье – если, конечно, оно не связано с чьей-то смертью – будешь смотреть с улыбкой. Ясно?

Вета помотала головой. Такого никогда не будет.

– А вот посмотришь. Теперь допивай вино и иди. Если опоздаешь, скажи – я позволил. Поняла?

Девушка встала.

– Иди, иди… - и вздохнул про себя, - цыпленок.

* * *

Последние несколько недель Ян Дейк не понимал, что с ним происходит.

Он мрачнел день ото дня, зная или догадываясь о чувствах Веты: ему казалось недостойным такое поведение принца. А возразить он не мог, да и не хотел. Он сам запутался: отчего так хочется ему увидеть эту маленькую девушку, отчего так отчаянно злится он на принца, отчего жаль Вету такой жалостью, от которой… до любви только шаг? Или два? И когда и где сделаны они, эти шаги?

Поступок Веты на станции, когда она назвалась чужим именем ради того только, чтобы иметь возможность следовать за ними, потряс его. Он не воспринимал всерьез эту маленькую птичку, а оказалось, что она способна на сильные поступки – ради другого. Не ради него, Яна. Чем же принц заслужил к себе такое отношение? Чем он, Ян, хуже? Впервые между друзьями пролегла легкая тень… Ян старался как можно ласковее говорить с девушкой, при встречах то и дело подсовывал ей сбереженные кусочки хлеба, шутил, стараясь ее развеселить. Но не на него с немым обожанием смотрели зеленовато-карие глаза, не его провожала она взглядом и вздрагивала при звуке не его шагов. Все это было так очевидно и так трогательно в своей хрупкости, что Ян удивлялся – отчего Патрик ничего не замечает? И как можно не видеть этой полудетской любви? И как он сам, в бытностью свою беспечным и счастливым придворным, ничего не замечал?

Ян все пытался поговорить с Ветой, слова подбирал – и не мог. Все ведь было уже сказано достаточно ясно, еще тогда, во дворце. Принц ее не любит. Она не нужна ему. И, быть может, наступит день, когда Вета поймет это… он протянет ей тогда руку – вдруг она не отвергнет его? Как знать, как знать…

Тем не менее, все чаще хмурился Ян после тайных ночных отлучек друга, все более злыми становились его подковырки и шутки, прежде безобидные и ласковые. Но если Патрик и догадывался о причинах таких изменений, то сам на эту тему не заговаривал. Поэтому первым не выдержал Ян.