Чтение онлайн

Он увидел выражение моего лица и усмехнулся.

— Похоже на орудие пыток времен инквизиции, не так ли? Это называется внешним фиксатором.

— Это больно? — думаю, это был самый глупый вопрос года. Эти стержни из нержавеющей стали, должно быть, впивались прямо в кости его ног.

— Уверен, было бы больно, но, к счастью, у меня есть вот это, — он поднял левую руку, в которой было устройство, похожее на пульт, отсутствующий у его старого телевизора. — Это дозатор обезболивающего. Его хватает, чтобы заглушить боль, но недостаточно, чтобы получить кайф. Но поскольку я никогда не употреблял ничего сильнее эмпирина, мне кажется, что я наполнен кайфом, как воздушный змей.

— Может быть, так и есть, — сказал я, и на этот раз он не просто хихикнул, а рассмеялся в голос. Я смеялся вместе с ним.

— Думаю, больно будет от этого, — он дотронулся до фиксатора, который образовывал ряд металлических колец вокруг ноги, такой черной от синяков, что на нее было больно даже смотреть. — Врач, который закреплял его сегодня рано утром, сказал, что это устройство изобрели русские во время Сталинградской битвы.

Он прикоснулся к одному из тонких стальных стержней, входящему в тело прямо над окровавленной прокладкой.

— Они сделали эти стабилизирующие стержни из велосипедных спиц.

— Как долго вам придется его носить?

— Шесть недель, если мне повезет и все будет заживать как надо. Три месяца, если не повезет. Они поставили мне какое-то навороченное устройство, думаю, что титановое, но к тому времени, как фиксатор снимут, моя нога застынет намертво. Физиотерапия должна привести ее в чувство, но мне сказали, что эта терапия «будет сопряжена со значительным дискомфортом». Как человек, который знает, кем был Ницше, ты можешь перевести это.

— Наверное, это значит, что будет чертовски больно.

Я надеялся снова услышать его смех — по крайней мере, смешок, — но он только слабо улыбнулся и дважды постучал большим пальцем по устройству для доставки кайфа.

— Думаю, ты совершенно прав. Если бы мне посчастливилось покинуть эту бренную оболочку во время операции, я был бы избавлен от этого значительного дискомфорта.

— Вы не должны так говорить.

Его брови — седые и кустистые — сошлись вместе.

— Не указывай мне, что я должен говорить. Это принижает меня, а тебя заставляет выглядеть глупо. Я знаю, с чем имею дело, — потом, почти нехотя, он выдавил. — Я благодарен тебе за то, что ты пришел повидать меня. Как поживает Радар?

— Хорошо, — я показал ему новые снимки, которые сделал. Он задержался на фотографии Радар с обезьянкой во рту. Наконец он вернул мне телефон.

— Хотите, я распечатаю ее для вас, раз у вас нет телефона, на который ее можно отправить?

— Мне бы очень этого хотелось. Спасибо, что кормишь ее. И уделяешь ей внимание. Я уверен, что она это ценит. И я тоже.

— Она мне нравится. Мистер Боудич…

— Говард.

— Хорошо, Говард. Я бы хотел подстричь ваш газон, если вы не против. В том сарае есть косилка?

Его глаза стали настороженными, и он положил обезболивающий контроллер на кровать.

— Нет. В этом сарае ничего нет. В смысле — ничего полезного.

Тогда почему он заперт? Это был вопрос, который у меня хватило ума не задавать.

— Хорошо, я возьму нашу. Мы живем чуть дальше по улице.

Он вздохнул, как будто это было для него слишком большой проблемой. Учитывая то, как он провел день, вероятно, так и было.

— Зачем тебе это делать? За плату? Ты ищешь работу?

— Нет.

— Тогда почему?

— Я не очень хочу об этом говорить. Бьюсь об заклад, есть вещи, о которых вы тоже не хотите говорить, верно? — банка с мукой была первой такой вещью, сарай — второй.

Он не усмехнулся, но слегка скривил губы.

— Слишком верно. Это что, какая-то китайская штука? Спас человеку жизнь и теперь несешь за него ответственность?

— Нет, — я подумал о жизни моего отца. — Могу не подходить к сараю, но я постригу вашу траву и, может быть, заодно починю забор перед домом. Если вы хотите.

Он долго смотрел на меня, а потом спросил с поразившим меня озарением:

— Если я скажу «да», окажу ли я тебе услугу?

Я улыбнулся:

— На самом деле так и будет.

— Ладно, хорошо. Но косилка быстро подавится этой травой и сдохнет. В подвале есть кое-какие инструменты. Большинство из них предназначено для сбора дерьма, но там имеется коса, которая может срезать это безобразие до уровня, подходящего для косилки — конечно, если ее очистить от ржавчины и наточить. Точильный камень должен лежать на верстаке Но не позволяй Радар спускаться в подвал. Там крутые ступеньки, и она может упасть.

— Ладно. А лестница — что мне с ней делать?

— Он лежала под задним крыльцом. Жаль, что я не оставил ее там, тогда бы меня здесь не было. Чертовы врачи с их чертовыми плохими новостями. Что-нибудь еще?

— Еще… репортер из «Уикли Сан» хочет написать обо мне статью.

Мистер Боудич закатил глаза.

— Из этого листка! Ты собираешься ему разрешить?

— Мой отец за то, чтобы я это сделал. Говорит, что это может помочь мне с поступлением в колледж.

— Может, и так. Хотя… это ведь не «Преступления в Нью-Йорке», не так ли? [54]

— Парень просил о моей фотографии с Радар. Я сказал, что спрошу у вас, но подумал, что вы не разрешите. И это меня вполне устраивает.

— Собака-герой — это тот ракурс, которого он хочет? Или тот, который тебе нужен?

— Я думаю, что она заслужила похвалу, вот и все, а она уж точно не может попросить об этом.

Мистер Боудич задумался.

— Ладно, но я не хочу, чтобы это было в доме. Выйди с ней на дорожку. Пусть он сфотографирует вас у калитки. Или за калиткой, — он взял свой дозатор обезболивающего и пару раз надавил на него. Потом добавил — неохотно, почти со страхом. — На крючке у входной двери висит поводок. Я уже давно им не пользовался. Ей может понравиться прогулка вниз по холму… но только на поводке, имей в виду. Если она попадет под машину, я никогда тебе этого не прощу.

Я сказал, что понимаю его, и уверен, что понимал. У мистера Боудича не было ни братьев, ни сестер, ни ушедшей жены, ни умершей. Радар — вот все, что у него осталось.

— И не заходите слишком далеко. Когда-то давно она могла легко пробежать четыре мили, но те времена прошли. А сейчас тебе лучше уйти. Думаю, я буду спать, пока мне не принесут тарелку помоев, которые в этом заведении называют ужином.

— Ладно. Был рад вас повидать.

Так оно и было на самом деле. Он мне нравился, и мне, наверное, не нужно говорить вам почему, но я скажу. Потому что он любил Радар, и я уже тоже любил ее.