Чтение онлайн

И была у него собака, Тишкой звали. Псинка маленькая, безобидная, черной масти. Мордочка острая, как у лисы. Беспородная, зато говорящая. Поп за то на нее ругался все время, не терпел ее голоса. А как заругается — кормить перестает.

Раз выпил поп с утра и стал Тишку со двора гнать.

«В Писании, — говорит, — сказано про вас, что вы твари бессловесные. Мы же суть подобия божии и образы, и потому язык нам даден, а не пресмыкающим. Тебя послушаешь, — говорит, — веры лишишься. Через тебя, может, сам дьявол глаголет, кто тебя знает. Не желаю, — говорит, — тебя больше питать, у меня деньги Божьи. Уходи, еретицкая тварь, со двора, своим умом живи, у тебя его вагон и маленькая тележка».

Ушла Тишка, ничего не сказала.

Идет по деревне, кругом крики пьяные — праздник. Видит, свинья знакомая в луже лежит, Груша.

— А меня хозяин прогнал, — говорит Тишка.

Груша один глаз открыла и спрашивает:

— За что?

— В Писании, говорит, сказано про нас, что мы бессловесные.

— Там и про ослицу сказано про говорящую.

— Да ну? И что с ней было?

— Били.

— Вот он и меня побить хотел. Не дело, говорит, чтобы тварь с Божьим подобием разговаривала.

— Ага, — говорит свинья. — А поп твой с Богом, что, не разговаривает?

— И то правда, — изумилась собака. — Бог-то, выходит, добрей попа.

— Зачем же ты, дура, с людьми говорить начала?

— Сама не знаю, — отвечает Тишка. — Так, со скуки. Ну что теперь толковать. Прогнал он меня — надо своим умом жить.

Свинья как слово «ум» услышала — глаз закрыла.

— Ну и живи, — говорит, — а мне не мешай. А то тебя послушаешь — разволнуешься, с тела спадешь. Ступай, куда шла, и помни: умный — помалкивает.

Замолчала и уткнулась рылом в самую грязюку.

«А куда я шла? — думает Тишка. — Так, по улице».

Пошла дальше, видит — индюк, Иван Федорович. Клюет что-то у забора. Увидал Тишку — нахохлился, хобот распустил.

«Боится он меня», — думает Тишка, и еще горше ей стало.

— Иван Федорыч, ты охолони, я тебя не укушу.

Иван Федорович поостыл чуть-чуть.

— Что ходишь тут непутем? — спрашивает.

— Хозяин прогнал, буду своим умом жить.

А индюк на эти слова опять надулся.

— Знаю я ваш ум, — говорит. — Только сунься, лоб протараню.

Тишка только лапой махнула и дальше пошла. Чем с индюками разговаривать, думает, пойду лучше к людям.

Идет дальше, дошла до кабака. У входа мужики стоят-покачиваются, разговаривают меж собой на человеческом языке. Тишка подошла, хвостом вильнула.

— Чья такая собака? — один мужик спрашивает.

— Попова, чья еще, — другой отвечает.

Первый мужик нагнулся, камень с земли поднял и кинул. Попал Тишке в лапу. Больно! А второй мужик кружкой на нее замахнулся, которая у бочки с водой висела, да кружка на цепи оказалась.

«Вот вас бы всех на цепь», — думала Тишка, убегая.

Бежит, хромает, скулит от боли. Дошла до реки. Там бабы белье полощут. Увидали Тишку, говорят:

— Ишь, попова собака кака гладка. Насосались наших кровей, ироды!

Не стала к ним Тишка подходить, пошла в лес.

Идет лесом, принюхивается, нет ли зверя. Вроде чисто, волк давно прошел.

Долго шла, вышла на поляну. Видит: скит стоит небольшой, землянка с крестом. Подошла, тявкнула по-собачьи и давай хвостом крутить.

Вышел монах.

— Ты что, — говорит медленно так, — дурашка, заблудилась?

У Тишки слезы на глазах, хотела жаловаться, да прикусила язык: опять погонят. Только поскулила немножко.

Вынес ей монах миску воды, хлеба туда покрошил.

— Ешь, — говорит, — животина. Больше нет ничего. Живу один, в посту и молитве. Раз в неделю хлеб приносят. Еще ягоды в лесу собираю. Меня молчальником зовут. Это верно, с людьми я не говорю. А с тобой Бог не осудит.

Тишка лакает тюрю, хвостом вертит. Доела, подошла, уткнулась носом монаху в рясу. Он ее по голове потрепал.

— Глазенки-то умные, — говорит. — Все понимает.

«Понимаю, да сказать не могу, — думает Тишка. — А насчет ума буду теперь Грушин урок помнить: умный-то помалкивает».

— А что с лапой у тебя? — монах спрашивает. — Ну-ка, дай сюда.

Подняла Тишка больную лапу. Монах принес травки какой-то, приложил, обвязал тряпицей.

— Пройдет скоро, — говорит.

И правда, легче стало.

Стали жить. Монах полдня молитвы творит, полдня толстую книгу читает. Должно быть, Писание, где про бессловесных и про ослицу сказано. Бывает, в лес сходит, ягод наберет. Тишка с ним. По субботам мужик приходит. Молча хлеб передаст монаху, поклонится — и назад. Тишка на монашьем хлебе отощала, шерсть свалялась. Но не уходит — монах добрый. Да и куда идти?

А клички ей так и не дал монах. Звал просто — «ты». И еще «дурашка». Редко только говорил с ней. Да Тишка и не отвечала по-человечьи, помнила свиной урок.

Так две недели прожили. Потом думает Тишка: «Как там поп мой? Не спился ли совсем с кругу? Надо бы проведать».

Ночью лизнула монаху руку и побежала в лес.

Бежит той же тропой, что сюда пришла, только чует — нехорошо в лесу, зверь рядом.

Сошла с тропы, залегла в яме под деревом. Страшно, выть хочется, а нельзя.

А звериный дух откуда-то сверху идет. Поглядела наверх. Звезды крупные, спелые, того и гляди попадают на Тишку. Пригляделась еще — и вдруг как взвоет. Прямо над ней на ветке летучая мышь висит, кровосос. Тишка забилась в яму на самое дно, а мышь ей тихо так, шипом:

— От живодера сбежала, что ли?

Тишка ответить хочет, а из горла только скулеж тихий. Поп говорил — в летучую мышь сам дьявол перекидывается.

— Худая какая, — говорит мышь. — Да ты меня не бойся. Нет тут больше мышей.

— А что так? — Тишка спрашивает чуть слышно. — А где твои все? Отбилась, что ли?

— Нет здесь моих. А ты чего дрожишь?

— Холодно. И боюсь я тебя.

— А чего боишься?

— Известно чего: накинешься, станешь кровь пить.

— Да с чего это мне накидываться?

— Известно чего: кровососы вы.

— А кто тебе сказал такое?

— Хозяин мой бывший, поп.

— Дурак он, твой хозяин, хоть и поп. Мы, мыши, насекомых едим. Комаров любим. Ты любишь комаров?

— Нет, — Тишка даже головой мотнула.

— И никто их не любит, кроме нас. Мы полезные людям, а они на нас поклеп возводят.

— А птицы разве комаров не едят?

— Птицы редко. Тут ловкость нужна. А я раньше за секунду мог двух комаров поймать.

— Ух ты! А почему «мог»? Теперь не можешь?