Чтение онлайн

Это, надо сказать, отчего-то слегка подпортило настроение Майклу. Эстетика эстетикой, а где же чувства? Ему казалось, что не только он, что и она ведь к нему привязана. Могла бы, кажется, хоть как-то да пожалеть… Он и сам понимал свою в этом месте легкую непоследовательность, тут уж либо эстетика, либо жалость, но все равно. Сердце, оно ж не камень.

Мелькнула даже совсем какая-то мыслишка нелепая, что, может, поторопился, может, черт с ним со всем, взять да отменить как-нибудь арриведерчи этот самый, еще наладить… Но Майкл, брутальный мужчина, усилием воли все эти глупости в себе подавил. Незачем это. Не оберешься потом.

И зажил дальше. Работа, машинка-красавица, светская жизнь… А недели через две раздался у него звонок в дверь.

Ранним утром это случилось. Ну то есть это, конечно, у всех по-разному, кому, может, одиннадцать утра — самый разгар рабочего дня, но у Майкла это было раннее утро. Он только-только проснулся, едва умыться успел. Собственно, в ванной комнате звонок его и застал. Майкл, тщательно и с любовью побрившись, как раз наносил на лицо афтершейв. Да не лосьон банальный после бритья, как те, кто попроще, а из именной косметической линии, из нишевой парфюмерии, ограниченной серии производства. Майкл вообще мечтал заказать себе свой, личный, индивидуальный, особенный парфюм, но средств на это… Дорого дерут, гады. Ну ничего, думал он, еще, может, годик-другой…

На этом месте его и прервал звонок в дверь. Чертыхнувшись — и кого только могло принести в такую рань, — Майкл бросил полотенце и пошел открывать.

За дверью стоял мальчик-посыльный. Деловито и молча, не обращая внимания на Майклово недовольство, вынул откуда-то из сумки небольшой квадратный сверточек в синей бумаге, откуда-то из кармана — ведомость, приколотую к дощечке с болтающейся тут же на веревочке ручкой, протянул все это Майклу, ткнул пальцем в место для подписи… И исчез.

Пожав плечами, Майкл вернулся в квартиру. Повертел в руках полученный сверточек. Запакован аккуратно, и вид вполне симпатичный. Недешевый по крайней мере. Внутри ничего не тикало. Майкл снова пожал плечами и подцепил пальцем тоненькую линию скотча на уголке.

Под синей бумагой оказалась белая глянцевая коробочка. Сбоку обнаружился сложенный пополам лист бумаги с золотым обрезом.

«Пусть сбудется наконец. И.», — вилась по бумаге изящная надпись золотыми чернилами. Майкл прочел и понимающе кивнул. Вот оно что. Илана. Вспомнила о нем все-таки. Жалеет, значит. И жест какой красивый придумала. Не отнять. Посыльный, бумага синяя. Золотые чернила. А элегантно выглядит, между прочим. Можно запомнить.

В коробочке, завернутый в тончайшую папиросную бумагу, лежал стеклянный шар размером с полкулака. Часть его поверхности была плоско срезана — так что шар был, собственно, не полноценным шаром, а так, чуть больше полусферы. Он плотно ложился на стол своей плоской стороной и никуда не катился. Внутри, под толщей стекла, ярко-разноцветными крапинками подмигивали и переливались разнообразнейшие звездочки, странной формы цветы, изломанные многоугольники и округлые спирали. Стеклянное обрамление увеличивало и отражало всю эту пеструю белиберду.

В коробке еще лежала маленькая карточка. На ней было написано нечто на иностранном языке. Судя по всему, на итальянском. Итальянского он не знал, но в английском вполне разбирался, да и по-французски слегка понимал. Наморщив лоб, Майкл попытался прочитать курсивную вязь и минут через пять уяснил, что держит в руках стеклянное пресс-папье под названием «Конец дня» авторской работы в технике миллефьори, что означает «тысяча цветов», произведенное в художественной мастерской на острове Мурано, Италия. Уникальная техника, древнейшее искусство, декоративно-прикладная ценность и так далее.

Мурано Майкл знал. Остров такой, возле Венеции. Действительно, лепят они на нем всякую стеклянную ерунду. Ну что же. Очень красиво. Изящно, можно сказать. В смысле, Иланина идея. Вполне на уровне. Да и шар тоже ничего. Теперь, узнав, что это и откуда, Майкл, пожалуй, проникся к нему несколько большим уважением. Разглядел попристальнее.

Там, внизу шара, была как будто зеленая лужайка, вся из стеклянной травы, а на ней в беспорядке располагались звездообразные то ли цветы, то ли бабочки, то ли собственно звезды. Белые, красные, желтые, золотые, голубые, лиловые. Те же бабочки или звезды, закручиваясь в разноцветные спиральные вихри, плавали над лужайкой в прозрачном стеклянном небе. Само стекло тоже было необычным. Очень прозрачное, оно одновременно казалось как бы тягучим, впитывало в себя свет и тут же отражало его, не преломляя, от этого шар казался живым, цветы и бабочки словно колыхались в своем прозрачном мире, звезды подмигивали, прозрачная сфера была манящей и теплой, уследить за всем ее многообразием было сложно.

Оторвавшись от шара, Майкл краем глаза задел циферблат часов и с изумлением осознал, что едва ли не полчаса простоял на собственной кухне, пялясь в стеклянный шар. Вот еще тоже, возмущенно подумал он — день предстоял насыщенный, как, впрочем, и все рабочие дни человека в серьезной должности — и метнулся заканчивать утренний ритуал. Но, уже выходя из квартиры, зачем-то, вместе с ключами от машины, подхватил со стола стеклянный шар и сунул его небрежно в карман своей легкой кожаной куртки на оленьем меху.

В рабочем кабинете он, вешая куртку, удивился ее непривычной тяжести, вспомнил про шар, выудил его из кармана и поселил на столе. В самом деле, если он пресс-папье — так пусть и работает по назначению, да и перед глазами будет, красиво, не помешает, — мелькнула небрежная мысль.

Шар на столе прижился. Более того, сам Майкл тоже как-то к нему прилепился — не то чтобы привык, но было приятно, разговаривая по телефону или думая о том о сем, поглаживать шелковисто-стеклянную поверхность, ощущать под пальцами прозрачную твердость стекла, разглядывать поблескивающие звезды, любуясь замурованной в стекле красотой… Скоро Майклу начало казаться, что, крутя в руках шар, ему бывает легче сосредоточиться, как-то сконцентрироваться, что ли. Не сказать чтобы у него были большие проблемы с концентрацией, но…

Однажды вечером, собираясь домой, он как бы нечаянно, рассеянно-привычно крутя шар в руках, сунул его в карман. Дома шар так же незаметно оказался на его ночной тумбочке. Перед сном, в конце дня, его было как-то особенно благостно крутить в руках.

Бабочки порхали, звезды подмигивали, стеклянная трава казалась мягко-манящей…

А еще через несколько дней, вот так же вечером, практически на грани ночи, он вдруг почувствовал в зыбком полусне, что стеклянная сфера под пальцами становится будто бы теплее, мягче, проницаемей… Словно он, каким-то волшебным образом сконцентрировавшись в кончиках собственных пальцев, проникает туда, туда, весь, и стеклянные небеса смыкаются над ним, и он уже там, среди цветов и бабочек, в эпицентре всей красоты, на прекрасной изумрудной траве, под прозрачными, тягучими, стеклянными небесами, наполненными загадочным светом и только почему-то ставшими такими непреодолимо-твердыми изнутри, отражающими любую попытку вырваться снова наружу…

Утром дверь квартиры тихо открылась. Высокая темноволосая женщина с разными глазами и суровым, даже жестким, лицом неслышно вошла в квартиру и сразу, по-хозяйски, не останавливаясь, без малейшей опаски, проследовала в спальню. Подошла к пустой остывшей постели, нашарила закатившийся в простынях стеклянный шар, подняла к глазам.

На изумрудной острой траве, среди игрушечных цветов и бабочек ясно различалась крохотная человеческая фигурка. Застывшая, с неловкими, как бы изломанными линиями, навсегда замурованная в прозрачном гладком стекле.

— Ну что же, — довольно сказала женщина. — Неплохо получилось. Очень даже неплохо. Эстетично. Пожалуй, будет украшением коллекции. Не зря мне девочки говорили.

Все учтено. Подходящая жертва выбрана, атака просчитана до мелочей, надлежащие мышцы приведены в состояние готовности, организм подтянулся и застыл в ожидании последней команды. Гибкий пятнистый ягуар замер на своей ветке, готовясь к решающему прыжку на шею пасущейся внизу газели. Охотничья собака пойнтер, учуяв бекаса в кустах, остановилась как вкопанная, на трех ногах, подобрав четвертую к груди и вытянув морду в направлении добычи. Беркут, парящий в небе, раскинул крылья и прицелился, приготовился падать камнем вниз, вниз, туда, где только что мелькнула в степной траве рыженькая шкурка шакала. Пока ничего не случилось, но вот сейчас, секунда, одно мгновение век, один последний миг, и — рывок, полет, падение, сдавленный вскрик, и ошеломляющее, пьянящее кровь ощущение заслуженной победы.