Чтение онлайн

Осознавать это было так больно, что душевная мука отчасти превратилась в физическую – не то обычная межреберная невралгия, не то сердце сдуру переползло в правую часть грудной клетки, чтобы поболеть там всласть; ай, да какая разница, если лечь поудобней, наверняка тут же пройдет. А все равно лучше эта боль, чем тихая домашняя диванная тоска.

Поэтому даже боль не погнала Юту домой. Вместо этого зашла в первый попавшийся «Кофеин». Этот большой, двухэтажный, на улице Вильняус, любила меньше, чем маленький на Диджои, куда постоянно бегала с работы. Но кофе одинаково хорош во всех, а здесь, к тому же, полосатые матрасы на подоконниках, можно купить большую порцию латте, выйти на улицу, сесть, закурить, постараться расслабить плечи, глазеть по сторонам – все на тех же девочек и мальчиков, которые так заняты собой, что не замечают чужого внимания. И правильно делают.

Сидела на подоконнике, потягивала кофе с ностальгическим привкусом мороженого крем-брюле, осторожно массировала не на шутку разболевшуюся грудь, рассматривала красивых студенток, облепивших соседний подоконник, прохожих, идущих по своим делам, и хмурых мужчин, вышедших покурить из бара напротив. Вот с кем следовало бы подружиться: за все время эти двое не сказали ни слова, даже смотрели в разные стороны, но явно воздействовали друг на друга весьма утешительно. Их мрачные лица постепенно разглаживались, один под конец даже заулыбался – криво, уголком рта, а всетаки. Каков счастливчик.

Вдруг осознала, что и сама улыбается. И было отчего – острая боль в груди внезапно прошла, уступив место обычному в таких случаях блаженству, которое на самом деле просто отсутствие муки, норма. А все равно, господи, какой же кайф.

«Какой кайф, – думала Юта, подставляя разгоряченное лицо свежему влажному ветру. – Просто счастье.

Больше ничего не болит».

«Боли не существует, она – иллюзия», – так говорила старуха из переулка Пасажо. Что ж, безумная или нет, а прожила она достаточно, чтобы узнать о боли все, что может узнать о ней человек. Или почти все. И, кстати, старуха утверждала, будто внезапное исчезновение боли – самая верная примета прихода Черного Ветра. Который, по ее словам, не просто дует, а выворачивает мир сновидениями наружу. Интересно, «сновидениями наружу» – это как?

Зачем-то достала из кармана речные камешки, покрутила в руках, подумала: «Оставлю их здесь, на подоконнике. Кто-нибудь молодой, глупый и хороший решит, что это добрый знак, заберет и несколько дней будет счастлив. Или счастлива – что вероятней. Девочки на такие штуки чаще ведутся. И это понятно – нам труднее живется. Хотя бы потому, что неписанное требование нравиться всем подряд никто, увы, не отменял. Интересно, а зачем? По-моему, в обществе, где физическое выживание одинокой самки больше не ставится под вопрос, нравиться кому ни попадя – ненужное и даже вредное излишество… Ой».

«Ой» – это уже было про камни. Они лежали на ладони, такие прекрасные, словно никогда не были речной галькой или что там обычно лежит на дне водоемов. Старший (из большой реки, к тому же, подобранный первым) снова обрел золотой блеск, заставивший Юту извлечь его из воды. Младший камень, подаренный юной искательницей сокровищ, казался сейчас настоящим самоцветом – не рубином-изумрудом, конечно, но вполне себе драгоценной пейзажной яшмой, из которой и правда не грех сделать украшение.

Несколько секунд Юта смотрела на камни, а потом решительным жестом отправила их в рот. Сказала себе: «Будем считать, что в город действительно пришел старухин Черный Ветер. Если уж у меня наконец-то ничего не болит, а простая и честная речная галька зачем-то меняет цвет среди бела дня. Я, конечно, веду себя как дура, зато теперь самую лютую тоску можно будет объявить просто сном. А потом взять и проснуться. И понять, что все хорошо… А, кстати, и правда вполне неплохо».

«Неплохо» – это было слабо сказано. От тоски, навалившейся еще в конце февраля и с тех пор ни на миг не ослаблявшей хватку, остались лишь воспоминания. Малоприятные, честно говоря. Но какая разница, если сейчас ее нет. «Это потому что я веду себя как дура, – сообразила Юта. – У дураков не бывает депрессий, вот в чем штука. Надо иметь в виду на будущее. Пригодится».

Тротуар под ногами дрожал и переливался, улица текла, как течет река – стремительно двигаясь вперед и одновременно оставаясь на месте. Один из мужчин, куривших возле бара, выбросил сигарету и стал взлетать неторопливыми рывками, как воздушный змей. Второй открыл было рот, явно намереваясь спросить: «Ты что творишь?» – но в последний момент передумал, рассмеялся, стал прозрачным и дрожащим, как мыльный пузырь, взмахнул радужной рукой и исчез. Девочки-студентки одна за другой взрывались фейерверками, а потом подолгу, с нескрываемым наслаждением собирали себя заново из разноцветных искр; какой-то серьезный мальчишка смотрелся в живот приятеля, как в зеркало, деловито примеряя все свои лица по очереди, одно за другим. Зацвели выставленные на улицу столы, к ним, как котенок ластилась лужа, из окна на третьем этаже выглянула любопытная драконья морда, в небе появился первый поющий шар, зальели стеклянные пцы, свеллые тройсеры, как всегда, запрайтились в хуух – кошмар закончился, все наконец-то стало хорошо, вернее, просто нормально. Понятно, логично, привычно непредсказуемо и абсолютно осмысленно, спасибо, Господи, я снова дожила до этого дня.

Юта привычным жестом испепелила ставший ненужным картонный стакан, посмотрела на свои ладони – огненную и ледяную. Подумала: «Интересно всетаки, какой смысл в этих долгих периодах существования без памяти о себе?» Потом, впрочем, вспомнила, какой в этом смысл. И вообще все.

Скомандовала: «Срочно за работу, смотри, что тут творится». Наскоро перечертила несколько искривившихся линий мира, оборванную связала крепким узлом – теперь небось срастется. Решила заодно заняться собой, сколько можно откладывать, сапожник без сапог – это даже не смешно. И осторожно, стараясь не погасить, остудила один из семнадцати звонов небытия над своей левой бровью, чтобы не докучал потом, когда снова наступит штиль. А покончив с делами, вошла в то течение, где восхитительный хаос бытия более-менее упорядочен – ровно настолько, чтобы две подружки могли посидеть в кафе, не беспокоясь о том, во что секунду спустя превратятся под ними стулья.

…В первый момент подумала, что Тали еще не пришла, потом поняла, склонилась над зеркальным столом и укоризненно покачала головой, дескать – ну что ты вечно дразнишься, как маленькая.

– А здорово я тебя напугала, скажи? – подмигнуло отражение, точная копия Юты, только глаза не серые, а желтые, в этом вопросе Тали всегда проявляла удивительное постоянство.

– «Черный Ветер! – передразнила ее Юта. – Девочка, девочка, Черный Ветер приближается к твоему дому! Надо было еще сказать: «Бууу!» – и зловеще на меня напрыгнуть. Чтобы меня на месте кондратий хватил. Чего церемониться.

– Да, это было так удивительно, – согласилась Тали. Она все-таки вылезла из зеркала, со свойственной ей неуклюжей грацией спрыгнула со стола, села наконец рядом. – Видеть, что ты меня взаправду боишься. Ни капли не притворяешься. А все равно с камнями во рту пришла, умничка ты моя. Наконец-то!

– Сказал бы кто, что ты можешь быть такая жуткая, ни за что не поверила бы, – вздохнула Юта. – Впрочем, теперь-то ясно, что не в тебе дело. Просто между человеком и его памятью поставлена надежная стража. Удивительно, как я не чокнулась от твоего бормотания. То есть, конечно, чокнулась, но не очень. В меру. Социально приемлемо, в больницу не упекут… Так странно и смешно сейчас говорить о каких-то больницах и употреблять слово «социально», правда?

– Еще смешнее будет вспоминать о Черном Ветре наяву, – пообещала Тали. – На так называемом «яву». Рехнуться можно с этой терминологией. Зато теперь тебе и в безветренные дни будет весело. Это я твердо обещаю.

– Извините, могу ли я занять этот стул?

Не люблю, когда ко мне подсаживаются незнакомцы. Удивительно, как много людей не понимают: если человек сидит в кафе один, без компании, скорее всего, он пришел сюда именно ради возможности побыть наедине с собой. Великая роскошь по нашим временам; теоретически, ее можно купить, но лично мне по карману только полчаса одиночества в кафе и еще примерно столько же – дома, в ванной.

Однако прямым отказом отвечать невежливо, а врать, будто жду друзей, мне обычно лень, куда проще неприветливо кивнуть, потребовать счет и, оплатив его, удалиться, все равно удовольствие безнадежно испорчено.