Чтение онлайн

Калум было обрадовался, что так дешево отделался, но не тут-то было. Калиф продолжал: «За ложную клятву у судьи получишь сотню ударов по пятам. Затем предоставляю Саиду выбрать, что ему более приятно: всю твою лавку и тебя в посыльные или десять золотых за каждый день, что он провел у тебя?»

— «Отпустите его, пусть идет!» — воскликнул юноша, — «мне ничего не надо от него».

— «Нет, нет», — отвечал Гарун, — «я хочу, чтоб ты получил должное вознаграждение. Выбираю за тебя десять золотых в день, а ты уж потрудись вычислить, сколько дней провел в его когтях. Теперь уберите его».

Калиф встал и провел Саида и Бенезара в другую залу; там рассказал старику, как спас его Саид и пригласил Бенезара переселиться в Багдад.

Тот согласился и поехал только домой собрать имущество. Саид же зажил в собственном дворце, выстроенном для него благодарным калифом. Братья калифа и сын великого визиря стали его постоянными спутниками и в Багдаде сложилась пословица: «Будь счастлив как Саид, сын Бенезара».

ХОЛОДНОЕ СЕРДЦЕ

Кто задумает посетить Швабию, пусть не преминет заглянуть в Шварцвальден; не ради леса, — хотя нигде нет такого необъятного количества стройных сосен, — а ради народа. Трудно себе представить, насколько этот народ рознится от всех других представителей человеческого рода. Шварцвальденцы крупнее обыкновенных людей, широкоплечи, мускулисты, с гибкими, сильными членами. Можно подумать, что укрепляющий аромат сосен с юности придает какую-то особую мощь их дыханию, изощряет глаз, закаляет дух, отчего они кажутся нисколько грубее обитателей речных долин и равнин. И не только осанкою и ростом, но даже нравом и одеждою резко отличаются они от жителей по ту сторону леса. Всего красивее наряд баденского шварцвальденца; мужчины отпускают бороду, как подобает ей расти по законам природы; носят черные куртки, объемистые шаровары мелкою складкою, красные чулки и остроконечные шляпы с широким бортом. Все это придает им степенный, внушительный вид. Занимаются они большею частью стеклянным производством, а также изделием часов, которые и разносят по всему свету.

По другую сторону леса живет другая часть того же племени, но уже нравы и обычаи у них не те, как у стекольщиков. Эти торгуют лесом; они рубят и пилят свои сосны, сплавляют их в Некар, а из Некара в Рейн и так до самой Голландии. Приморские жители хорошо знают шварцвальденцев и их длинные плоты; они останавливаются у каждого города и гордо ждут, не нужны ли кому балки и доски. Но лучшие бревна и доски приберегают они для Голландии. Там строят из них корабли. Люди эти привыкли к грубой кочующей жизни. Счастье их в том, чтоб спускаться с лесом по реке, беда их — тянуться обратно по берегу. Наряд их совсем не тот, что у стекольщиков. Они носят куртки из темного полотна, широкие зеленые подтяжки через грудь, и штаны из черной кожи, из кармана которых непременно торчит медная мерка в виде почетного знака отличия. Но гордость и блаженство их — это сапоги, сапоги удивительнейших размеров, когда-либо виданных на свете; они пяди на две торчать над коленом и потому «плотовщики» могут спокойно расхаживать по воде футов трех глубины без боязни промочить ноги.

Еще в недавнее время обитатели леса верили в существование лесных духов и немалого труда стоило искоренить в них нелепое суеверие. Но странно то, что даже присущие Шварцвальдену духи разделились на две партии. Так, уверяют, что Стеклянный Человечек, добрый маленький дух, футов четырех высоты, никогда не появлялся иначе как в черной куртке с шароварами, красных чулках и остроконечной шляпе с широким бортом. А Голландец Михель, живший по ту сторону леса, представлял из себя широкоплечего парня — великана в одежде сплавщика; многие, якобы видевшие его, уверяли, что всего достояния их не хватило бы на уплату кожи, из которой сшиты эти сапоги. «Уж такие огромные, что любой человек с головой в них уйдет», — говорили все и клялись, что нимало не преувеличивают.

С этими лесными духами приключилась однажды, как сказывают, престранная история с одним молодым шварцвальденцем. Жила в лесу бедная вдова, по имени Барбара Мунк. Муж ее был угольщиком и после его смерти она мало-помалу втянула молоденького сына в то же ремесло. Молодой Петер Мунк, стройный парень лет шестнадцати, ничего против не имел; он и при отце привык вечно сидеть над дымным костром, а от времени до времени черный и закоптелый как пугало спускаться в город продавать уголь. Однако, у угольщика много времени на размышления о себе и о других, и вот, нередко, Петер Мунк сидел над своим костром и думал. Темные деревья вокруг, безмолвная лесная глушь, все навевало на его душу неведомую тоску. Ему хотелось плакать — он сам не знал о чем; хотелось злиться — он сам не знал на что. Наконец, вопрос выяснился в его душе: всему виною его положение. «Черный, вечно одинокий угольщик!» — стонал он. — «И какая это жизнь! В каком почете стекольщики, часовщики, даже музыканты по воскресным вечерам! А появится Петер Мунк, чисто умытый, нарядный, в отцовской куртке с серебряными пуговицами и ярко-красными чулками — идет кто-нибудь сзади и думает, кто этот стройный молодец? Хвалят чулки, хвалят и легкую поступь, а зайдет кто спереди и посмотрит, наверняка скажет: ах, да это просто угольщик Петер Мунк!»

Плотовщики по ту сторону леса тоже служили немалым предметом зависти красивого парня. Когда лесные великаны важно проплывали мимо него, увешанные целым грузом серебра в виде пуговиц, пряжек и цепей; когда они, расставив ноги, высокомерно смотрели на шлюзы, перебранивались по голландски и гордо покуривали длинные кельнские трубочки, Петеру казалось, что сплавщики это воплощение счастливейшего в мире человека. А когда эти счастливцы лезли в карман и пригоршнями выгребали оттуда крупные талеры, да выбрасывали пять туда, да семь сюда на игорный стол, у бедняги захватывало дух и он тоскливо плелся домой. Ведь подчас любой из этих «дровяников» проигрывал в вечер больше, чем Петер мог заработать в год! Особенно выделялись трое из этой компании; Петер затруднялся даже, кому отдать предпочтение. Один из них был толстый краснощекий мужчина и считался богатейшим во всем округе. Звали его Толстый Эзекиил. Он ежегодно раза два ездил с лесом в Амстердам и так выгодно сбывал свой товар, что преспокойно ехал назад в то время, как другие плелись пешком. Другой был страшно длинный и худой. Звали его длинноногий Шлуркер; он особенно пленял Мунка своею беззастенчивостью: он противоречил всем, не стесняясь их положением, занимал в харчевне один больше места чем четверо, сколько бы народу там не было. Сядет и разляжется локтями по столу, а длинные ноги растянет на лавку и никто не смеет ничего сказать: он был неимоверно богат. Третий — тот был красив и молод и обворожительно танцевал. Его прозвали Король-Плясун. Он был когда-то бедный человек, служил сподручным у какого-то плотовщика; и вдруг сделался безбожно богат. Говорили, что он нашел под сосною горшок с золотом; некоторые уверяли, что он выудил на Рейне тюк с золотыми монетами и что этот тюк часть огромного клада Нибелунгов, скрытого там; как бы то ни было, он сразу разбогател и сразу все стали ухаживать за ним как за сказочным принцем.

Угольщик Петер часто думал об этих трех, сидя одиноко у своего костра. Одно его немного смущало, а именно: все три были непомерно скупы и безжалостны к бедным. Шварцвальденцы вообще народ жалостливый и не терпят черствости. Но что поделаешь? Их ненавидели за скупость, но уважали за деньги; ведь не у всякого, как у них, сыпались талеры, как иглы с сосен!

— «Нет, так не может продолжаться», — сказал себе однажды Петер. Накануне был праздник и весь народ перебывал в харчевне. — «Если не устроюсь как-нибудь иначе, я покончу с собою. Что бы мне быть богатым, как Эзекиил, или хоть бесшабашным, как длинноногий Шлуркер, или хоть ловким, как наш Король-Плясун? И откуда у них столько денег!» Он перебирал все известные ему способы разбогатеть, но ни один не подходил. Вдруг ему впали на ум предания о людях, которым помогали лесные духи, Стеклянный Человечек и Голландец Михель. Когда еще отец был жив, к ним заходили иногда другие бедняки и рассуждали о богатых людях и о том, как и кто разбогател; тут часто упоминали о Стеклянном Человечке. Он даже с некоторым усилием мог припомнить стишок, нечто вроде заклинания, который произносили там на холме среди сосен, чтоб вызвать маленького духа.

Он начинался так:

Ты, дух лесной, незримый живешь в тени лесов

И над тобой бесследно несется ряд веков.

Куда здесь взор лишь кинешь — держава все твоя…

Дальше он положительно не помнил, как ни напрягал памяти. Часто он подумывал, не расспросить ли об этом кого-нибудь из старожилов, но его удерживала известная робость и боязнь выдать свою тайну. Он сообразил также, что предание о Стеклянном Человечке, очевидно, не очень распространено и стишок вряд ли кому известен, так как богатых людей вокруг было немного. Ведь почему-либо не пришлось отцу его и другим беднякам попытать счастья? Раз как-то завел он с матерью разговор о Стеклянном Человечке и узнал все то, что уже раньше слышал, да еще кроме того, что дух показывается лишь тем, кто явился на свет в воскресенье около полудня. Мать тоже не помнила стишка и пожалела об этом. Петер очень подходил бы под условие: он родился в воскресенье, ровно в полдень.

Петер Мунк был вне себя от восторга. Ничто не мешало ему попытать счастья. Он решил, что раз рожден в воскресенье — хватит ему и половины заклинания; человечек и так должен показаться. И вот однажды, вернувшись из города с продажи, он не раздул костра как обыкновенно, а нарядился в отцовскую куртку и красные чулки, надел праздничную шляпу, захватил палку и пошел проститься с матерью. «Надо мне по делу в город», — сказал он. — «Скоро к призыву пора, так я хочу напомнить, что я единственный сын вдовы». Мать похвалила его за предусмотрительность и они расстались. Петер быстро зашагал к Сосновому холму. Сосновый холм лежал на самой вершине Шварцвальдена. В ту пору на два часа в окружности не было вблизи его ни деревушки, ни даже хижины: суеверные люди считали местность неблагополучною. Даже сосен не решались рубить в том краю, хотя нигде не было таких дерев как там; выискивались смельчаки, но дело никогда добром не кончалось: то топор соскочит и ударит по ноге, то дерево валится слишком скоро и искалечит или убьет кого-нибудь. Да к тому же тот лес мог идти лишь на топливо; сплавщики никогда не брали бревен с Соснового холма: было поверье, что и люди и лес погибнут, если попадется в плот хоть одно такое бревно. И в том бору сосны разрослись так густо, и так высоко, что среди белого дня застилали солнечный свет вокруг. Петеру сразу жутко стало в таинственном полумраке средь вековых сосен; нигде не было слышно ни звука, даже птицы казалось избегали безмолвной глуши.

Петер вышел на самую вершину холма и остановился перед сосною таких исполинских размеров, что любой судопромышленник онемел бы от восторга. «Верно здесь живет Стеклянный Человечек», — подумал он, снял шляпу, низко поклонился и произнес дрожащим голосом: — «Доброго вечера, Господин Стекольщик!» Ответа не было; прежнее безмолвие царило вокруг. «Может, надо стишок сперва сказать», — подумал Петер и пробормотал:

Ты, дух лесной, незримый живешь в тени лесов

И над тобой бесследно несется ряд веков.