Чтение онлайн

Вскоре мы уже ехали к «Астории», на ходу обсуждая возможные провокационные вопросы, если, не дай бог, иностранцы попадутся с Запада.

В гостиницу мы вошли чинно и аккуратно, поднялись на третий этаж и отыскали нужный нам номер. Дежурная посмотрела на нас подозрительно, но ничего не сказала.

У дверей номера прогуливался маленький, с залысинами человек крепкого телосложения. На лацкане его пиджака блестел значок «Мастер спорта СССР», по чему мы безошибочно определили, что он не иностранец.

— Вы писатели? — с ходу обратился он к нам.

— М-м… — неуверенно промычали мы с Мишей. Называть себя писателями мы в ту пору стеснялись: оснований для этого было маловато.

— Так писатели или нет? — настаивал мастер спорта.

— Да вроде… — кивнул Мишка.

— Гусеев, переводчик «Интуриста», — представился он, протягивая руку.

Мы назвали себя.

— Значит, так, ребята, — начал он, переходя на доверительный тон. — Не волнуйтесь, дело обычное, я все переведу как надо. Сейчас они придут.

Не успел он это сказать, как в конце коридора показались двое — мужчина и женщина. Они шли к нам, издали улыбаясь Гусееву. Тот тоже растянул рот до ушей.

— Вот они, — шепнул он нам.

— Японский бог! Да это ж японцы… — пробормотал Миша.

— Японцы, японцы, — быстро закивал переводчик.

И действительно, это были самые натуральные японцы. Женщина лет тридцати была в замшевых брюках, заправленных в сапожки, в пуховой синтетической курточке, худенькая, миниатюрная и изящная. Она вполне соответствовала моим представлениям о японской женщине. Звали ее госпожа Судо. При японском вежливом обращении полагалось приставлять к фамилии словечко «сан», что мы впоследствии и делали.

Господин Арамасса-сан был высок, гибок и элегантен.

Гусеев представил нас друг другу, и Судо-сан защебетала что-то по-японски. Голосок у нее был, как у синички. Переводчик мучительно смотрел ей в рот.

— Значит, так. Она приглашает нас в номер, — перевел он.

Мы вошли в апартаменты. Вероятно, это был номер «люкс», но я боюсь ошибиться, потому что мне не с чем сравнивать. Мы разделись в просторной прихожей и прошли в гостиную с круглым столом, мягкими креслами и диваном. Широкий проем, занавешенный бархатными шторами, вел из гостиной в спальню. Мы с Мишей расположились на диване, а Гусеев с госпожой Судо — напротив нас в креслах. Арамасса-сан не сел, а тут же принялся настраивать фотоаппаратуру, доставая из кожаных сумок аппараты, объективы, штативы и прилаживая это все одно к другому. Он, как выяснилось, был фотокорреспондентом.

Судо-сан оказалась журналисткой крупнейшего в Японии иллюстрированного журнала. Журнал выложили перед нами на стол, и мы с Мишей рассеянно принялись его листать. Он был сделан по западному образцу — глянцевая бумага, цветные фотографии, японские красотки на рекламах, немного иероглифического текста.

Сигареты, автомобили, виски, бюстгальтеры…

Госпожа Судо между тем деловито тараторила что-то, в то время как Гусеев покрывался испариной на залысинах.

— Она говорит, — сказал он, — что журнал у них семейный. Для дома, для семьи, значит… Трудный у нее диалект, японский бог! — посетовал он, вытирая лоб платком.

Мы с Мишкой вздрогнули от этого неожиданного признания.

— Да они по-русски ни хрена не понимают! — успокоил нас переводчик. На столе появилась пачка «Мальборо». Мы с Ваниным ухватились за сигареты, как утопающие за соломинку. Я никак не мог понять, зачем Судо-сан понадобились молодые русские литераторы? Где она хочет их пристроить в своем журнале?

В момент моего глубокого раздумья Арамасса-сан навел на меня объектив, вспышка озарила «люкс», я испуганно моргнул и подавился дымом. Арамасса невозмутимо перевел объектив на Мишку.

— Фотографировать-то зачем? — прошептал Ванин.

— Ничего, — сказал Гусеев. — Это можно.

Началось интервью. Судо-сан достала из сумочки блокнотик с авторучкой — и блокнотик, и авторучка были такими же маленькими, как она сама, — и принялась рисовать иероглифы. Она задавала вопросы, Гусеев их переваривал, переводил нам, мы осмысливали, конструировали ответы и передавали по цепочке обратно. Арамасса-сан кружил над нами, как японский орел, время от времени ослепляя вспышкой.

Необходимо было следить за нитью беседы, а также за изяществом позы. Когда я попытался представить нас с Мишкой в цветном изображении на страницах японского журнала, где-то между колготками и транзисторами «Сони», мое воображение дало осечку. Фантазия отказывалась работать. Это было до того абсурдно, что мне захотелось посоветовать Арамассе-сану, чтобы он пощадил пленку.

Надо сказать, что Гусеев, по моим подсчетам, понимал приблизительно пятнадцать процентов текста, произносимого Судо-сан, и примерно треть того, что говорили мы с Мишей. Желающие могут подсчитать процент неискаженной информации, попадавшей в японский блокнотик.

— Судо-сан спрашивает, как вы относитесь к экзо… Черт! Экзоспециалистам, что ли? Есть такие? — сказал Гусеев. Мы переглянулись.

— Может быть, к экзистенциализму? — спросил я.

— Йес! Йес! — воскликнула Судо-сан.

— К экзистенциализму мы не относимся, — четко сказал Ванин.

— А-а! Ладно! Этого переводить не буду! — махнул рукою Гусеев. — Черт его знает — хорошо это или плохо!

Судо-сан между тем терпеливо ждала ответа. Гусеев поморщился и что-то ей сказал. Она удивленно вскинула тоненькие японские брови, будто нарисованные кисточкой Хокусаи. В блокнотик полетел еще один иероглиф.

Судо-сан обворожительно улыбнулась и протенькала следующий вопрос.

— Как вы относитесь к женщинам? — облегченно вздохнув, перевел Гусеев. — Журнал у них женский, понимаешь, их волнует эта проблема.

— К женщинам мы относимся хорошо, — дружно отвечали мы.

— А конкретнее? Как вы описываете любовь в своих книгах? Существуют ли какие-нибудь ограничения в этой теме?

Мишка поежился. Я тоже. Начнем с того, что называть книгами то, что к тому моменту опубликовали мы с Мишей, было большим преувеличением. Разве что по японским масштабам… Во-вторых, вопрос вообще щекотливый.

— Отвечай ты, — толкнул меня Ванин. — Ты специалист по этой части.

— Почему? — обиделся я.

— Давай, давай…

«Ну ладно!» — подумал я мстительно.

— Ванин-сан вряд ли сможет компетентно ответить на ваш вопрос, — начал я, по-японски вежливо поглядывая на госпожу Судо. — Дело в том, что он в своих книгах пишет в основном про металлургические заводы, поскольку он инженер-литейщик…

— Позоришь перед заграницей… — тяжело проговорил литейщик Ванин-сан.

— Я же могу сказать, что отношение к изображению любви в русской литературе определяется существующими традициями. Мы не любим описывать секс не потому, что кто-то запрещает, а потому, что русская литературная традиция высоко моральна. Да и язык наш плохо для этого приспособлен…