Чтение онлайн

А между тем новый работник в царском саду знай работает, старается. И царевны его работой довольны, и садовник им не нахвалится. Каждое утро работник, потупив долу взор, царевнам букеты подает. Только как до меньшой черед дойдет, так он весь горячим румянцем зальется, а сердце у него так колотится — вот-вот из груди выскочит.

И младшая царевна это заметила, думала: робеет молодец, оттого и краснеет всякий раз, как ей цветы подает. А сиротинушка знает, что не по себе дерево рубит. Да разве сердцу прикажешь? Оно-то знай свое твердит, будь оно не ладно!

Хотелось бы и ему счастья попытать — царевен посторожить, да он помнил, что с теми одиннадцатью приключилось. Вот как-то раз обмолвилась сестрам младшая царевна: мол, тот работничек, что им букеты дает, так всякий раз робеет; а сам такой чистый и ладный! Услышала это старшая сестра и ну меньшой с насмешкой выговаривать: какое ей, мол, дело до простого работника? Уж не прельстилось ли им ее сердце?!

А работник в то время думает-мучается: не пойти ли ему к царю, не попросить ли, чтоб дозволил царевен посторожить. И если он до тех пор не пошел, так только потому, что он от роду скромен был, свое место знал, ла еще потому, что помнил судьбу женихов, а пуще всего потому, что боялся, как бы его из дворца не прогнали. Ведь тогда не видать бы ему больше красавиц царевен! Сколько он ни остерегался, день за днем цветы царевнам подавая, их нежность и красота и кроткий взгляд меньшой так ему дороги стали, что, не прикоснись он утром ненароком к их нежным белым ручкам, ему бы в тот день и жизнь не в жизнь была. Вот какие мысли мучали его неотступно день и ночь. И хоть не знал он, как ему своего добиться, чувствовал, коли не добьется, не жилец он на белом свете.

Как-то раз вечером заснул он со своей заботой, и привиделась ему снова та же волшебница, что в ложбинке к нему во сне приходила. Снится ему, будто говорит она: «Пойди в восточный угол сада. Там найдешь два лавровых росточка — один вишневый, а другой розовый. Там же найдешь золотую цапку, золотой кувшин да шелковый утиральник. Ты эти росточки возьми, в расписные горшочки посади, золотой цапкой окопай, из золотого кувшина водицей поливай, шелковым утиральником им листочки утирай. Холь их и лелей, береги, как зеницу ока. А как вырастут они в человеческий рост, чего хочешь у них проси, — они для тебя все сделают». Молвила и исчезла, будто ее и не было, молодец ее и поблагодарить не успел.

Проснулся он и тотчас же в тот угол сада бросился. Видит, — все, как волшебница сказала: два росточка лавровых растут, кувшин золотой стоит, цапка золотая и утиральник шелковый рядом лежат. Протер он глаза, себя ущипнул: «Нет, не сон это!» Взялся за цапку, выкопал оба росточка, посадил в расписные горшки и стал за теми лаврами ходить. Уж он их золотой цапкой окапывал, из золотого кувшина поливал, утиральником шелковым им листья вытирал.

И стали те лавры крепнуть и расти. И такие зеленые, такие кудрявые стали, — подобной красы еще люди не видывали!

Выросли лавры в человеческий рост. Пришел к ним как-то раз молодец да и молвил как его волшебница учила:

Сказал да и застыл от удивления: в тот же миг на вишневом лавре появилась цветочная почка. И стала та почка бухнуть, на глазах расти, лопнула, и раскрылся такой прекрасный цветок, что нельзя было удержаться, чтобы его не понюхать. Сорвал он тот цветок и положил за пазуху, — так ему волшебница сделать наказала.

Вечером зашли двенадцать царевен в свою светлицу, закрыли за ними девять тяжелых кованых дверей на девять замков замкнутых. Вошел с ними и работник. Он-то все видел, что царевны делали, а они его видеть не могли. Глядит, а они, вместо того чтобы спать ложиться, стали прихорашиваться, волосы чесать, косы заплетать, в дорогие платья разоделись, куда-то собираются.

Удивился парень и решил вслед за ними идти, ни на шаг не отставать, — дознаться, как они ночью из дворца выходят, куда отправляются и что делают.

Старшая царевна спрашивает сестер:

— Ну, девушки, готовы?

— Готовы! — весело отвечают царевны.

Топнула она трижды ножкой, разверзся пол, и все двенадцать царевен вышли в это отверстие и шли, пока не дошли до сада, медной стеной обнесенного. У стальных ворот сада топнула снова старшая царевна ножкой. Распахнулись широко ворота, вошли царевны, и работник за ними. Только, уж не знаю как, наступил он на подол меньшой царевны. А она испугалась, быстро так обернулась. Никого!

— Ох, сестрицы! — говорит. — Боюсь, что кто-то за нами увязался, мне на край платья наступил.

Огляделись по сторонам сестры-царевны. Никого! Стали они младшую сестру журить:

— Полно-те, сестрица! Это тебе» почудилось. Да и кому, кроме нас, здесь быть? Кто бы мог за нами увязаться? Сюда ведь и Жар-птица не долетит. Погляди, может, ты платьем за сучок зацепилась, а тебе со страху показалось, будто кто-то на подол наступил. Стыдно такой трусихой быть!

Смолчала меньшая сестра, ничего им не ответила. Пошли дальше. А он за ними. Ни на шаг не отстает. Дошли царевны до серебряного леса. На всех деревьях листья чистого серебра. Прошли лес серебряный, прошли и золотой, и еще один, где на деревьях каждый листок из алмазов и самоцветов был, и так те листья сверкали и искрились, что в глазах рябило. И пришли они, наконец, к большому озеру.

Посреди того озера остров подымается, а на острове роскошный замок стоит. Такого работник отродясь не видывал. Что царский дворец! Далеко ему до того замка. Стоит замок, на солнце так и сияет, глаза слепнут. Идо чего ж искусно построен! Подыматься к нему станешь, — кажется, что спускаешься, а коли спускаться начнешь, кажется, будто подымаешься. Видит работник, стоят у берега лодочки быстроходные, гребцы на веслах сидят, видно, их ждут. Подошли царевны, каждая в свою лодочку села, и поплыли они к тому замку. А работник к младшей царевне в лодочку незаметно подсел. Плывут лодочки по озеру, ровно журавли в небе летят. Только лодочка меньшой царевны ото всех отстает. Дивится гребец: до чего же она нынче тяжелая! Гребет, что есть мочи, других догнать старается. Вот подъехали царевны к острову. Из дверей музыка доносится, да какая! Хочешь не хочешь, запляшешь. Выскочили царевны на берег, опрометью в замок побежали и давай с кавалерами отплясывть. А их, видно, давно там поджидали. И плясали царевны, плясали, пока у них башмачки совсем не изорвались. И работник за ними туда же в замок поспешил. И что же он видит? Чертог высокий да такой широкий и такой длинный, — конца ему не видно. И весь-то он золотом и самоцветами переливается, кругом множество факелов в высоких золотых светильниках горят. Стены чертога белые, как молоко, в золотую полоску, так рубинами и сапфирами горят, что глаза болят. Стал работник поодаль в уголке. Стоит — любуется. А было на что поглядеть! Он такого великолепия еще никогда не видал. Только как ему было на месте устоять? Музыка так и заливается. Волей-неволей пустился и он в пляс. Да и все кругом, — даже светильники, лавки и столы, и те на месте приплясывали. А какие песни прекрасные та музыка играла! Тут были и органы, и свирели, и трембиты, и цитры, и лютни, и волынки, и столько еще всяких других инструментов! И так согласно и сладостно звучала музыка, лучшие бы музыканты позавидовали! А царевны! Царевны лихо отплясывали и «хору», и «бэтуту», и «брыулец», и «один-одинешенек», и «как у цыганского шатра» [1] . Глядя на них, просто страшно становилось, как бы они все до смерти не доплясались. До самого рассвета веселились сестры-царевны. Только стало за окном светлеть, оборвалась, умолкла дивная музыка. Тут перед ними вдруг, как из-под земли, столы набранные появились: ломятся от всяких яств и питей, и здешних, и заморских. Уселись все гости за те столы, и пошел у них пир горой. Арапы чумазые в расшитых золотом одеждах гостям прислуживали. Сидит работник в своем уголке, глядит на них, а у самого слюнки текут.

Вот встали царевны из-за стола, заторопились вдруг, прощаются — домой собираются. Возвращались они той же дорогой. А работник и тут от них ни на шаг не отставал. Как до серебряного леса дошли, сорвал он с дерева серебряную веточку. И пошел по всему лесу такой гул, будто буря сорвалась. А ведь ни один листочек на дереве не шелохнулся!

Переглянулись между собой царевны.

— Что бы это, сестрица, значило? — старшую царевну спрашивают.

А старшая царевна им в ответ:

— Не иначе, как та птаха, что у нас на колокольне возле дворца гнездо свила, здесь пролетала, листок задела. Только она одна сюда залететь и может.

Дошли царевны до дворца и тем же путем, как вышли, в свою светлицу воротились.

Наутро, как принялся работник букеты вязать, вложил серебряную веточку в букет меньшой царевны.

Берет у него из рук букет меньшая царевна, видит — серебряная веточка! И никак она понять не может, как эта веточка сюда попала.

На следующую ночь все точно так же случилось. И опять работник невидимкой за царевнами шел. Только на этот раз, возвращаясь, золотую веточку сорвал. Загудел-зашумел золотой лес. И опять старшая царевна сестер успокоила, ласковым словом страх отогнала.