Чтение онлайн

— То есть она лгала относительно характера Октавии? — продолжал гнуть свое Монк. — И леди Мюидор — права? Роз могла поступить так из ревности. Ладно. Допустим, что Роз лгала. А как насчет дворецкого Филлипса? Он подтвердил все, что говорили о Персивале другие.

— И был в основном прав, — кивнула Эстер. — Персиваль действительно заносчив и дерзок. Он шантажировал других слуг и даже, может быть, кого-то из хозяев. Этого мы, скорее всего, никогда уже не узнаем. Он весьма неприятная личность, но это еще не повод его вешать. Если вешать всех, кто нам неприятен, Лондон лишится четверти населения.

— По меньшей мере, — согласился Монк. — Но Филлипс во всем, в том числе в своих суждениях, стремится угодить хозяевам. Он просто хотел того же, чего и сам сэр Бэзил. Филлипс не дурак и прекрасно знает свою службу. Для него нет правды выше, чем верность начальству. Армейские идеалы для него святы. А миссис Уиллис выступала свидетелем защиты.

— Члены семьи? — предположила Эстер.

— Киприан тоже свидетельствовал в нашу пользу, как и Септимус. Ромола… Что вы, кстати, о ней думаете?

Эстер почувствовала мгновенный укол раздражения и нечто вроде угрызения совести.

— Ромола упивается своим нынешним положением. Она породнилась с сэром Бэзилом, живет в его доме на Куин-Энн-стрит. Правда, она часто донимает Киприана и клянчит у него деньги. Постоянно обвиняет его в том, что он делает ее несчастной. Она понимает, что Киприану с ней скучно, но почему — не может взять в толк. Временами она меня безумно раздражает. Нельзя же, будучи взрослой женщиной, оставаться в то же время ребенком, о котором все должны заботиться. Впрочем, я не слишком вникала в отношения этой пары и не могу о них судить.

— Однако судите, — заметил Монк, причем вполне благожелательно. Он сам терпеть не мог женщин, шантажирующих слезами и просьбами своих мужей. Хотя непонятно, почему это его так задевало.

— Да, верно, — согласилась Эстер. — Но вряд ли это имеет отношение к делу. Ромола не задумываясь подтвердит все, что будет угодно сэру Бэзилу. Сэр Бэзил — главная сила в доме. Ему даже не надо приказывать — достаточно намекнуть, чего бы ему хотелось.

Монк вздохнул.

— А ему бы хотелось, чтобы дело об убийстве Октавии было закончено как можно скорее. Вы читали, что пишут в газетах?

Она приподняла брови.

— Что за нелепость! Где же я могу раздобыть газету? Я — прислуга, я — женщина. А леди Мюидор интересуется только светской хроникой, да и ту сейчас не читает.

— Да, конечно… Я забыл.

Монк кисло улыбнулся.

Он-то помнил, что в Крыму у Эстер был друг, военный корреспондент, умерший в полевом госпитале. Когда это случилось, она уже сама продолжала посылать в лондонские газеты сообщения, подписывая их его именем. В царившей неразберихе у издателей даже не возникло сомнения в подлинности заметок.

— Так что же пишут газеты? — спросила Эстер, вернув его к реальности. — Что-нибудь любопытное?

— Вам как — в общих чертах? Рыдают над судьбой страны, где лакей способен возомнить о себе так высоко, что проникается страстью к благородной леди. Основы государства рушатся, а Персиваля следует повесить хотя бы в назидание остальным. — Монк скорчил гримасу отвращения. — И конечно, все сочувствуют сэру Бэзилу. Перечисляют его заслуги перед страной и королевой, расписывают его достоинства и вообще превозносят до небес.

Эстер вздохнула, разглядывая остатки шоколада на дне чашки.

— Все против нас, — угрюмо подытожил Монк. — Каждый хочет, чтобы возмездие было решительным и скорым, после чего обо всем можно будет забыть и преспокойно вернуться к прежней жизни.

— Мы можем хоть что-нибудь сделать? — спросила Эстер.

— Не знаю. — Монк поднялся и отодвинул ей стул, помогая встать. — Лично я собираюсь навестить его.

Она взглянула на него с болью и восхищением. Не было нужды ни в вопросах, ни в ответах. В этом заключался его долг, скорбный ритуал, пренебречь которым Монк просто не имел права.

Странно знакомое неприятное чувство овладело Монком, когда он переступил порог Ньюгейтской тюрьмы и двери захлопнулись за его спиной. Пахло сыростью, плесенью, отходами, и воздух, казалось, был пропитан отчаянием и безнадежностью. Слишком многих приводили сюда только для того, чтобы вывести через некоторое время на тюремный двор и передать в руки палачу. Стены словно впитали в себя весь этот ужас, и по спине Монка не раз пробегал холодок, пока он шел каменными коридорами туда, где должен был в последний раз увидеться с Персивалем.

Наверняка Монк не раз бывал здесь раньше. При виде его тюремщик почтительно вытянулся. Он явно еще не знал, что Монк уволен из полиции, и тот не стал ничего ему объяснять.

Персиваль стоял в тесной камере с единственным высоко расположенным оконцем, в котором виднелось ненастное небо. Он оглянулся на лязг засова и увидел Монка, за плечом которого маячил тюремщик с ключами.

Удивление на лице Персиваля сменилось горечью.

— Пришли полюбоваться? — спросил он.

— Любоваться тут нечем, — сдержанно ответил Монк. — Мне эта история стоила карьеры, вам — жизни. Так что трудно сказать, кто тут оказался победителем.

— Стоила карьеры? — На секунду в глазах Персиваля возникло замешательство, но затем он взглянул на Монка с подозрением. — Бросьте! Расскажите это кому-нибудь другому! Вы же так повернули дело, что все теперь довольны — кроме меня. Никаких скелетов в шкафу, ни намека о том, что Майлз Келлард изнасиловал Марту, ни слова об этой старой шлюхе тетушке Фенелле! Конечно, во всем виноват зазнавшийся лакей, воспылавший страстью к пьяной вдове! Повесим его и будем спокойно жить дальше. В чем вообще можно упрекнуть такого исполнительного полицейского?

Монк не винил Персиваля за гнев и ненависть. Его можно было понять. Хотя от лакея скорее следовало ожидать упреков в бездарности, чем в угодливости.

— У меня имелись улики, — медленно проговорил Монк. — Но я не арестовал вас. Я отказался это сделать и был уволен из полиции.

— Что?

Персиваль смутился. Он не верил своим ушам.

Монк повторил.

— Да за каким чертом?

Сочувствия в голосе Персиваля не было, но Монк опять-таки не мог винить его за это. Человек утратил надежду, в душе его не осталось места для жалости к кому-то, кроме себя. Ярость была единственным чувством, мешавшим ужасу полностью овладеть лакеем. Не будь ее, бессонные ночи в камере стали бы совсем невыносимы.