Скиф
Шрифт:
Молодой купец скоро надоел ей. Он все считал деньги и больше всего в жизни боялся переплатить. Жизнь — счет. Жизнь — деньги. Жизнь — стояние на четвереньках перед сильным. Филипп родился жалким, как котенок, и все пищал. Его отдали кормилице. Тамор, чтоб не портить грудь, присушила молоко. А потом убежала из дому.
Римский легионер Анк Кимбр был настоящим воином. Его суровое лицо, обожженное солнцем и обветренное ветрами всех пустынь, было иссечено шрамами. А взор! Горящий, свирепый, взор истинного волка!
Тамор не успела разочароваться в нем. Через несколько недель их походной жизни Анк Кимбр проиграл ее в кости содержателю притона. Скифская царевна не хотела делить ложе с кем попало. Она защищалась, как дикая кошка, зубами и ногтями. И от хозяина и от гостей. Ее избили и заперли в подземелье. Пленница в кровь изодрала руки, но выбраться оттуда не сумела.
Первое время отказывалась пить, есть. Стены подвала медленно надвигались. Казалось, что вот-вот сырые камни, покрытые слизью, навалятся на нее, раздавят… Она бросалась на них. Колотила руками, головой, коленями. Обессилев, вся в крови, падала… Боль исчезала, стены исчезали. Замирая, слушала свое сердце. Степь, степь, родная степь… Она звала Тамор клекотом хищных птиц, шорохом высоких трав, ржаньем кобылиц, манила запахом нагретой земли, медвяным ароматом дикого тюльпана… Резкий дурман отцветающего мака. Серебристый ковыль. Она идет все дальше и дальше… Розовеет вереск, искрятся синевой лиманы, окаймленные широкой белой полосой соли… Губы сводит солоноватостью. А царевна — все дальше и дальше… С высокого, бледного от зноя неба смотрит рыжее солнце. Его лучи впиваются в тело, сжигают внутренности…
…Она очнулась. Над ее лицом, обдавая чесночным дыханием, нависла рыжая борода хозяина… Масленые, лукавые глаза сузились:
— Жива?
И Тамор была сломлена. Теперь она, как завоеванная земля, распластанная, беззащитная, поруганная, принадлежала всем…
Важный египтянин, богатый купец, с безбородым профилем старого евнуха, выкупил Тамор из притона. Привез в Александрию. Она стала отрадой дряхлого семидесятилетнего сластолюбца.
Но теперь ее уже ничто не пугало. Она смеялась над старцем, обманывая своего благодетеля со всеми красивыми рабами в доме. Познала ласки сирийцев, эфиопов, диких иберов с далеких Балеарских островов. Даже один проезжий индийский гость был в числе ее любовников.
Старец умер, не оставив ей никакого наследства. Но и это не привело ее в смятение.
Она продала драгоценности, купила маленький домик на окраине Александрии, облачилась во вдовьи одежды — благочестивейшая женщина, рьяная и смиреннейшая посетительница храма Сераписа, — разве от такой отвернутся боги, не дадут ей самого верного законного супруга? Ей было уже под тридцать. В эти годы женщина должна быть умной и утонченной, если желает нравиться. Тамор всю жизнь испытывала отвращение к книгам. Но ученость, слышала она, дает людям силу. Она нашла полуголодного грека и за корзинку фиников в день велела записывать содержание героических повестей, отрывки стихов, имена и изречения философов.
Вскоре все это пригодилось. Увидев ее во вдовьем одеянии, набожно распростертую перед алтарем Сераписа, ученый и знатный римский путешественник Люций Аттий Лабиен лишился покоя. Он навестил молодую вдову в ее скромном маленьком домике. Они беседовали об единении душ. Люций был пойман безвозвратно. Он сочетал свою судьбу с судьбой красивой набожной вдовы законным браком. Тамор стала римской матроной. Но Рима пока не видела. В столице шла междоусобица. Три года молодые супруги путешествовали по странам Востока. Наконец Рим был взят войсками Суллы. Люций вернулся в родной дом.
Римское гражданство, богатство, молодость и покладистость мужа, почет и покровительство самого могущественного Суллы — все это ослепляло бывшую скифскую царевну, потом рабыню, наложницу, гетеру, — казалось, исполняются все ее сокровенные тайные желания.
И вдруг все рухнуло. И всего через какой-то год. Тамор плохо разбиралась в происходящих событиях. Она только знала: консулами Рима избраны последователь славного Мария Корнелий Цинна и сторонник Суллы Гней Октавий. Сам Сулла отправился в поход против понтийского царя Митридата. Перед отъездом он взял с консулов клятву быть верными установленному им в Риме государственному порядку. Оба консула поклялись. Но едва паруса трирем, увозивших легионеров Суллы, скрылись за горизонтом, в столице снова вспыхнула распря. Верх одержали сначала сулланцы. Консул Цинна бежал из Рима. Расквартированные под Нолой римские легионы признали Цинну своим вождем. Марию и другим изгнанникам, находившимся в Африке, было послано приглашение вернуться в Италию. Ответ пришел незамедлительно. Вскоре в Этрурии высадились войска прославленного и любимого народом полководца (молва утверждала, что Марий — друг крестьян-италиков).
В Риме началась великая паника. Солдаты из войск оптиматов (патрициев и разбогатевших плебеев) переходили на сторону Мария. Ворота Вечного Города были открыты. От меча простого легионера пал консул Гней Октавий. Рабы врывались в дома своих господ и убивали их.
Испуганный надвигающейся всеобщей резней Люций вместе с Тамор спешно покинул Рим.
В Италии оставаться было небезопасно. Всех сторонников Суллы марианцы подвергали проскрипциям. Однако Тамор не растерялась. Заставив Люция собрать верных рабов, погрузила на бирему все ценное из приморской виллы и приказала кормчему-греку держать курс на Синопу — столицу Митридата VI Евпатора. От кого-то она слышала: вокруг этого могучего восточного царя собирается все враждебное и непокорное Риму…
III
— Госпожа… — Рабыня успела только раскрыть рот, чтобы предупредить хозяйку о приезде ее сына, как Филипп уже появился в спальне. Тамор вскочила на ложе. Перед ней стоял худенький, плохо одетый подросток.
От ее зорких глаз не укрылись ни заморенный вид мальчика, ни искусно заштопанная дырочка на плече хитона, ни истоптанные сандалии…
— И это мой сын? О Табити! На кого ты похож?! — Тамор всплеснула руками.
И все-таки это была ее плоть и кровь, это были ее брови, изломленные, как крылья птицы, ее слегка раскосые темные глаза, ее блестящий пристальный взгляд. А очертания рта у мальчика были еще нежней, изысканней; кисти рук — она восхитилась: кисти рук у ее мальчика были мужскими!.
Филипп испуганно глядел на мать. Тамор, опомнившись, привлекла к себе сына.
— Бедный мальчик! О боги, одни косточки! И как ты одет?! — Она целовала Филиппа, вертела его, вдыхала запах кожи, такой же, как у нее. — Маленький мой детеныш!
Филипп сперва молча глотал слезы, но потом, уткнувшись в пышное плечо Тамор, заплакал навзрыд. Тамор слегка отстранила его лицо и губами осушила его ресницы. Совсем расчувствовавшись, Филипп сполз на пол и мокрым лицом уткнулся в колени матери. Но она вдруг встала.
— Дорогой мой!
В комнату входил молодой человек, бледный и стройный. Небольшая сутуловатость завзятого книжника не нарушала общего впечатления изящной легкости. Близорукий Люций часто щурился, и это придавало его узкому патрицианскому лицу выражение усталой надменности.
Он остановился у ложа Тамор и с любопытством воззрился на плачущего юношу. Несколько месяцев и день и ночь он слышал о несчастном мальчике, которого необходимо вырвать из рук жестокой мачехи. Люций уже питал отеческую нежность к неведомому малышу и даже сам собирался возиться с ним, пока Тамор будет занята светскими обязанностями, и вдруг…
— Это наш маленький Филипп, — представила Тамор сына.
— Я очень рад! — Люций растерянно пожал руку молодому человеку, у которого над верхней губой кустился темный пушок.
— Ребенок раздет, — тут же строго добавила Тамор, — ты посмотри на его сандалии, хитон…
— У меня есть немного золота, — робко вставил Филипп, — завтра я пойду в лавки.
— Дитя! — возмущенно перебила Тамор. — Какие безумные слова! Где и когда небо и земля видели, чтобы внук царя Гиксия ходил по лавкам? Еще сегодня до заката купчишки со всей Синопы сбегутся к нашему дому, чтобы увидеть тебя… Люций!