Чтение онлайн

— Когда рушатся царства? — подсказал Филипп. — Что ж, изгони из мира веселье и нежные маленькие радости, надежду на воскрешение их, — ради чего мы тогда станем сражаться, совершать великие подвиги?

— Ты — Амур, и есть вещи, которых ты не поймешь, — прекратила спор Гипсикратия. Она сорвала травинку. — Мне рассказывали, что Тамор передала тебе свои чары. Достаточно тебе заглянуть женщине в глаза, и она всю жизнь будет томиться. Это правда?

Филипп улыбнулся.

— Может быть, но на тебя я устал смотреть, а ты…

Дробный стук копыт по каменистой дороге прервал их разговор.

Армянская стража раболепно склонилась. В широко распахнутые ворота въезжал всадник. Его лицо было молодо, вдохновенно и сурово. Узкая диадема стягивала жесткие кудри.

Гипсикратия вскочила и, выхватывая меч, крикнула Филиппу:

— Беги к царю! От Тиграна можно всего ожидать.

Но молодой всадник склонился в седле и прижал к груди руки.

— Привет тебе, Белонна-дева! — крикнул он еще издали. — Я — Артаваз, сын Тиграна. Позволишь ли мне увидеть моего деда, Митридата-Солнце?

— Если ты с добрыми вестями, наш стратег проводит тебя к царю. Но если ты вестник горя, поведай его раньше мне. — Гипсикратия бросила в ножны меч.

— А сам я разве не добрая весть? — Артаваз спрыгнул с коня и, радостно улыбаясь, пошел к ней навстречу.

Филипп еще раз изумился его сходству с дедом: озаренный весенними лучами, гибкий, стройный, к молодой царице приближался точь-в-точь юный Митридат.

Встретившись взглядом с царевичем, Гипсикратия потупилась.

С крыльца стремительно сбежал Митридат.

— Внук! Дорогой гость! — Старый и молодой воины крепко обнялись.

Артаваз торопливо поведал: он приехал за благословением. У него нет больше сил сносить отцовскую милость, и он бежит к парфянам. Царь Парфии Фраат Четвертый — муж его сестры Шушико, и он его не выдаст.

При упоминании имени Фраата Митридат скривил рот а хотел что-то возразить, но Артаваз перебил его.

— Знаю, знаю, дедушка! — и взволнованно добавил: — Фраат Третий в могиле. Мой зять осуждает вероломство своего отца при Акилисене. Он недруг Рима. Не только отцы проклинают недостойных сыновей, но и дети шлют проклятия низким родителям!

— Так было, так будет, — подтвердил Митридат. — Твой отец собирается выдать меня?

— Тигран запуган Помпеем, а трусость дружит с предательством. Но пока он в тайне держит твое убежище.

— Мы ко всему готовы. Живыми нас не возьмут! — воскликнула Гипсикратия.

Артаваз с немым восторгом смотрел на ее зардевшееся лицо.

За обедом пили вина, привезенные царевичем. Гипсикратия смеялась его шуткам. Больной румянец вспыхивал ярче. Глаза блестели. Филипп с грустью наблюдал ее веселье — бедная подстреленная птичка…

После трапезы Митридат удалился на покой. Артаваз наполнил вином чаши и, подняв свою, начал читать стихи.

— Царица из всех Муз чтит только Белонну, — с легкой усмешкой заметил Филипп.

— Нет, — задумчиво возразила Гипсикратия. — Стихи царевича прекрасны. В них то, что я напрасно искала в книгах.

Артаваз вспыхнул от удовольствия.

— Это слова доброго гостеприимства или?..

Филипп прервал его.

— Я хотел бы знать, госпожа, — с еще большей иронией вставил он, — что именно так долго и напрасно искала ты в книгах и что так сразу обрела в стихах царевича Артаваза?

— Жизненную силу и мужество, не сломленные никакими невзгодами. — Гипсикратия ласково улыбнулась Артавазу. — В твоих стихах великая душа царя Митридата.

— Мне тоже так показалось, — серьезно проговорил Филипп. Он встал из-за стола и, извинившись, направился в опочивальню.

Митридат, угрюмый и постаревший, как в дни болезни, лежал на шкуре гирканского тигра: мертвая, оскаленная пасть свирепого зверя, набитая бараньей шерстью, служила ему изголовьем.

— Ты? — Он лениво шевельнулся. — Что они там делают?

— Царевич читает свои стихи…

— Чудесное начало. — Сухой острый локоть придавил голову зверя, и оскаленная мертвая пасть будто ожила и еще больше ощерилась. — Стишки, нежные взгляды, вздохи… Юная чета влюбленных! Муж вздорный, старый, ревнивый… Совсем как в любой комедии. Напрасно ты ушел — подыгрывал бы им на кифаре!

Пришел вечер. Филипп рассматривал лунный узор на полу. Щебет ласточек затих, в ущельях тявкали шакалы. Из горного озерка доносилось звучное кваканье лягушек.

Гипсикратия, сказавшись больной, не вышла к вечерней трапезе. Мужчины поужинали втроем, угрюмо и оценивающе разглядывая друг друга. Филипп еще раз подивился сходству внука и деда. Даже в тембре голоса было нечто общее. После ужина Гипсикратия позвала Филиппа к себе.

— Сегодня встань на страже около моих дверей, мне страшно… Убереги меня, мой золотой.

В лунном свете резкие черты Артаваза приобрели утонченную нежность и мечтательность. Он шел по залу как во сне и подойдя к опочивальне Гипсикратии, остановился.

— Пусти!

— Царица почивает! — Филипп наклонил копье.

— Я уезжаю на рассвете, я должен ее видеть!

— Ты обезумел!

— Пусти!

— Я сказал тебе все, — твердо повторил Филипп. — Она не хочет тебя видеть.

Артаваз ушел. Филипп приоткрыл дверь в опочивальню. Гипсикратия лежала, зарывшись лицом в подушки, и тихонько всхлипывала. «Дева-Беллона… плачет… — На минуту у него больно сжалось сердце. — Она меня никогда не любила…» Он подошел к ее ложу. Хотелось сказать что-то грубое, злое во вместо этого он наклонился к ней, беспомощной, жалкой, и тоскливо прошептал:

— Золотая моя, что мне сделать, чтобы ты не горевала?

Гипсикратия перестала всхлипывать и прижалась мокрой щекой к его ладони.

— Я не могу… Позови его…

Филипп вскочил, вырывая ладонь.

— Кого-я должен позвать?

— Царя, — всхлипнула она снова.

Митридат не ложился. В просторных ночных одеждах он сидел и теребил бахрому покрывала.

— Царица… — Филипп нерешительно остановился на пороге опочивальни.

— Не сплетничай, — оборвал его Митридат, — они оба молоды и прекрасны.