Чтение онлайн

— Теперь менты всех чеченок проверяют, — заметил Барин. — Вообще всех женщин южного типа. И пассажиры от них шугаются. В одном самолете лететь отказываются.

Анвар оскалил в улыбке золото зубов.

— Мне теперь это не страшно. Мои девочки белые. Понимаешь, в чем прикол? Я готовлю белых шахидок! Это мое «ноу хау». Думаю, спрос на них скоро резко возрастет.

Барин продолжал пить, и теперь его благодушие сменилось слезливой жалостью к самому себе.

— Эх, Анвар-Анвар! Ты вот двух жен лишился, а у меня единственный сын пропадает.

Анвар успокаивающе поднял руку.

— Не волнуйся, все под контролем. Я за ним слежу.

— Наследил уже, — сварливо проворчал Барин. — На иглу ты его посадил. А теперь следишь, чтобы он с нее не соскочил.

От волнения у Анвара прорезался кавказский акцент.

— Э, зачем так говоришь? Он задолго до меня на иглу подсел. Я его хоть немножко в узде держу, э!

Барин ничего не ответил, но про себя подумал: «Ты, козел, не его, а меня в узде держишь, но погоди, сочтемся за все».

Анвар испытующе посмотрел на Барина. Достаточно ли тот трезв, чтобы выслушать его деловое предложение? Но, кажется, водка его не брала.

— Я хотел тебя попросить об одном одолжении, — осторожно начал он. — У меня два дома в центре Москвы стоят. Жильцов выселили, но теперь их бомжи оккупировали.

— А это вот как раз к нему, — Барин указал на Оборотня. — Такая работа по его части.

Оборотень молча кивнул. Видно, уродился столь неразговорчивым. Но когда, уладив дела и ублажив утробу, Барин заглянул перед обратной дорогой в знаменитый золотой туалет Анвара, он задержался в гостиной.

Анвар приблизился к Оборотню и едва слышно произнес:

— Ну, Полковник, не ожидал тебя опять встретить. Ты что, на хвост ему сел?

Но тот в ответ снова не проронил ни звука. Вот он каким оказался — сильным и молчаливым.

Через пять минут гости погрузились в свой лимузин и уехали.

Чтобы скоротать время, Крюков решил разобраться со своим крестником — захваченным им в плен фашистом Витасом. Но ни в один из известных ему столичных следственных изоляторов тот не поступал. Сыщику пришлось напрячь всю смекалку и связи, чтобы найти пропажу.

Оказалось, что Витаса закрыли в камере обычного отделения милиции, расположенного в одном из промышленных районов города. По причине отсутствия населения, особенно в выходные, камеры пустовали. Дежурный по отделению откровенно скучал. Приход опера его развеселил.

— Ну, — хоть кто-то появился. А то прикатили эти, из «глубокого бурения», оставили пацана — и с концами! И что мне с ним делать? Ему ведь даже жрачки не положено. Не за свои же деньги кормить!

— Не волнуйся, — успокоил его Крюков. — Завтра я его заберу в наш «обезьянник». И пожрать принес.

— Петя, открой вторую! — велел дежурный усатому старшине с маленькими бегающими глазками.

Тот невозмутимо двинулся по коридору, Крюков пошел следом. Старшина остановился возле камеры с намалеванной на двери двойкой.

Витас лежал на приподнятом над полом возвышении, гордо именуемым «спальным местом».

— Здорово! — поприветствовал узника Крюков.

Тот недовольно взглянул на сыщика, но, узнав своего победителя, даже оживился.

— А, это ты? Проходи, начальник. Меня посадил, теперь можешь и сам присесть от трудов праведных.

Крюков уселся на доски, предварительно исследовав их взглядом — не бегают ли насекомые.

— Ладно тебе выпендриваться. Попал, значит, не повезло. Я тут пожрать принес.

— А выпить? — спросил пленник без особой, впрочем, надежды.

— Смеешься? — обиделся опер. — Кто же без пузыря в гости ходит? Как говорил папаша Мюллер: «Неудобно без гостинца».

Он распечатал бутылку водки и накапал граммов по семьдесят в пластмассовые стаканчики. Витас тем временем лихорадочно выкладывал из пакета на расстеленную газету принесенную Крюковым закуску: соленые огурцы, древесные грибки в остром корейском соусе, соленую черемшу и маринованный чеснок.

— Без чеснока в камере пропадешь, — со знанием дела заметил Крюков.

Налив водку, он резал копченое мясо. Пастрами он, как ни искал, не нашел. Купил пастрому. Видимо, нечто среднее между пастрами и бастурмой. Мясо было свиным, но оба сотрапезника, по счастью, оказались христианами православного обряда и никаких запретов на этот счет не имели.

Пили и ели молча. Обитатель камеры проголодался, как медведь по весне. Крюков же не начинал разговора из соображений деликатности. Когда литровая бутылка опустела на треть, Витас соизволил, наконец, поинтересоваться у гостя:

— Ты, в натуре, чего приперся? Стучать все равно не буду. Я за хавчик не продаюсь.

Сыщик небрежно махнул рукой.

— А я и не за этим. Просто привет пришел передать от твоих. У них тут на днях «собор» состоялся. Ты в курсе, что они тебя там приговорили?

— Свистишь, ментяра!

Опер сморщился, как от зубной боли.

— Фу, как грубо! Тебе что, больше не наливать?

Витас потупился.

— Извини, погорячился. Ты… Это правда?..

Крюков хлопнул его по плечу.

— Ладно, проехали. Я сам хотел тебя кое о чем расспросить. В общем, твои дружбаны собрались у холма, потусовались немного. А ваш главный предводитель команчей с такой смешной фамилией — типа Негроедов — зачитал список, среди которого прозвучала и твоя фамилия. Потом они сожгли какой-то мусор и закопали в черном гробике. Что бы это значило?

— Это значит, что я для них больше не существую. Крюков задумался.

— Я думаю, это можно пережить. А санкции посерьезнее не предусматриваются? Расстрел условно или двадцать лет домашнего ареста? Может, вне закона объявят — где поймают, там и замочат? Короче, кого-нибудь уже убили при таких же обстоятельствах?

Витас явно не знал, что сказать.

— Жидоморов говорил, что изменники долго не живут. Из тех, кого приговаривали раньше, я знал двоих. Один через неделю после символической казни с моста упал, другой просто исчез. Сбежал, наверное. Не убили же его…

Судя по выражению лица, Витас как раз считал, что предателя убили.

Сыщик решил ковать железо, пока не остыло. И сблефовал.

— А тебя не удивляет, почему они это сделали? Или ты думаешь, что я возле твоей тачки со взрывчаткой случайно оказался? Правильно думаешь, наколка на тебя пришла.