Чтение онлайн

— Да они наверняка все это знают. У них же есть дома широкополосный интернет. Они о сексе, наверно, больше меня знают.

— Но им хочется услышать о нем от кого-нибудь взрослого. — Фарли подбирает со стола сегодняшний кроссворд и начинает педантично замазывать белые квадраты шариковой ручкой. — Они ждут, чтобы им официально подтвердили, что, несмотря на весь наш треп, взрослый мир и их подпольный, одержимый сексом порномир — это, по сути, одно и то же, и сколько бы мы ни пытались вколачивать им в головы сведения о королях, о молекулах, о моделях торговли или еще о чем-нибудь, вся цивилизация, если вдуматься, сводится все к тем же отчаянным попыткам одних поиметь других. Словом, что весь мир — это мир подростков. А ведь это очень опасное допущение. Откровенно говоря, это похоже на капитуляцию, на возврат к анархии.

Он кладет кроссворд — уже превратившийся в сплошной черный квадрат — обратно на стол и с байроническим видом откидывается на спинку дивана.

— Я совсем не так представлял себе свою учительскую жизнь, Говард. Я мечтал называть планеты в честь шестнадцатилетних девушек с яблочными щечками. Смотреть, как пробуждаются их сердца, отводить их в сторонку и нежно отговаривать от страсти, которой они ко мне прониклись. “Мальчишки, мои ровесники — такие тупицы, мистер Фарли”. — “Понимаю, сейчас кажется, что это так. Но ты так юна, на твоем пути еще встретятся замечательные, замечательные мужчины”. Каждое утро находить на своем столе стихи. И нижнее белье. Стихи и нижнее белье. Вот как я представлял свою жизнь. И что же? Погляди на меня теперь — кто я? Несостоявшийся кидалт.

Фарли любит произносить скорбные речи вроде этой, но в действительности он отнюдь не разделяет чувств Говарда относительно здешней гиблой атмосферы; напротив, он, похоже, искренне наслаждается своей “учительской жизнью”: ему по душе и шумный эгоизм учеников, и перепалки на уроках. Говарда же все это ставит в тупик. Для него работать в средней школе — это все равно что находиться взаперти с тысячью рекламных щитов, которые кричат каждый о своем, требуя к себе внимания, — однако когда на них глядишь, все равно не понимаешь, что они тебе хотят сказать. Разумеется, все могло бы быть еще хуже. Государственная школа в полумиле отсюда обслуживает детей из Сент-Патрик-Виллаз — обветшалого жилого комплекса, расположенного к востоку от торговых рядов; оттуда регулярно просачиваются страшилки о том, как учителей забрасывают яйцами, угрожают им обрезами или как учитель, войдя в класс, видит доску, измазанную слюной, дерьмом или спермой. “Что ж, мы все-таки не в Сент-Энтони”, — так утешают друг друга преподаватели Сибрука в самые черные деньки. “В Сент-Энтони всегда есть вакансии”, — так в шутку (или не совсем) начальство говорит преподавателям, когда те на что-нибудь жалуются.

Дверь открывается, и в учительскую энергично входит Джим Слэттери, рассыпаясь в пожеланиях доброго утра.

— Доброе утро, Джим, — хором говорят мисс Берчелл и мисс Максорли.

— Доброе утро, дамы. — Джим стряхивает капли дождя со своего анорака и снимает с брюк велосипедные зажимы. — Доброе утро, Фарли. Доброе утро, Говард.

— Доброе утро, Джим, — откликается Фарли. Говард что-то невразумительно бурчит.

— Хорошая погодка, — замечает Слэттери (он говорит это каждое утро, если только не идет совсем отчаянный ливень) и прямиком направляется к чайнику с кипятком.

“Киппер” Слэттери: экспонат №i, иллюстрирующий губительность атмосферы. Очередной выпускник Сибрука, он преподает здесь уже десятки лет; да что там — на нем и сейчас все тот же пиджак, который он носил, когда Фарли и Говард сами были школьниками: этот жгущий глаза, вызывающий головную боль узор в мелкую ломаную клетку, который напоминает Говарду картины Бриджет Райли [7] . Это дружелюбный шаркун с лохматыми бровями, которые топорщатся у него на лбу, будто парочка йети, собравшихся броситься с утеса; он с неизменным энтузиазмом относится к своему предмету и преподает, произнося длинные, как ползучие растения, фразы, и мало кому из его учеников хватает цепкости ума или силы воли, чтобы выпутаться из этих фраз; напротив, большинство предпочитают воспользоваться случаем и задремать — потому-то его и прозвали “киппером” — копченой селедкой.

— Кстати, об отчаянных попытках одних поиметь других, — вспоминает вдруг Фарли. — Ты уже решил, что будешь делать с Орели?

Говард хмурится, а потом оглядывается по сторонам — проверить, не слышал ли еще кто-нибудь. Но обе мисс заняты изучением гороскопа, Слэттери обтирает ноги бумажным полотенцем, пока заваривается его чай.

— Да я, собственно, делать ничего и не собирался, — говорит он очень тихо.

— Да? А вчера голос у тебя был очень возбужденный.

— Просто мне показалось, что с ее стороны говорить такие вещи — очень непрофессионально, вот и все. — Говард сердито смотрит на свои ботинки.

— Ты прав.

— Так не разговаривают с коллегой. Ну и потом — вся эта история, что она скрывает от меня свое имя, — все это детское баловство. Да и не скажешь, что она так уж сексапильна. По-моему, она слишком много о себе воображает.

— Доброе утро, Орели, — выпевают обе мисс.

Говард мгновенно вскидывает голову и видит ее у вешалки: она уже снимает с себя модный оливково-зеленый плащ.

— А мы как раз о вас говорили, — сообщает Фарли.

— Знаю, — отвечает она.

Под плащом у нее твидовая юбка в узенькую полоску и тонкий кремовый свитер, из-под которого выпирают, словно детали какого-то невероятно изящного музыкального инструмента, ключицы. Говард не в силах оторвать от нее взгляда: такое ощущение, что она шагнула в его память и выбрала себе такой наряд из гардероба тех модных принцесс-златовласок, на которых он безнадежно заглядывался в юности, встречая их в торговых центрах и в церкви.

— Вот Говард не может понять, почему вы скрываете от него свое имя, — говорит Фарли и инстинктивно уклоняется вбок — так что локоть Говарда скользит по спинке кушетки.

Мисс Макинтайр окунает мизинец в баночку с бальзамом для губ и оценивающе глядит на Говарда.

— Ему не позволено — и все, — говорит она, размазывая прозрачное вязкое вещество по губам.

Говарду этот жест кажется очень эротичным, и он смущается.

— Это просто смешно, — нарочито грубо отвечает он. — К тому же я и так уже знаю ваше имя.

Она пожимает плечами.

— И что же? Если я стану называть вас по имени — что тогда?

— Я выгоню вас из класса, — отвечает она ровным тоном. — Вы же этого не хотите, правда? В остальном ведь вы делаете успехи.

Говард, чувствуя себя тринадцатилетним мальчишкой, не находит что сказать. По счастью, дверь в этот момент распахивается, и мисс Макинтайр отвлекается. Не услышать, как входит Том Рош, просто невозможно: с тех пор как он получил увечье, его правая нога еле двигается, и он ходит с тростью. При каждом втором шаге он должен перебрасывать вперед весь свой вес, так что, когда он идет, звук при этом такой, словно волокут тело. Говорят, он испытывает постоянную боль, хотя никогда даже словом о ней не упоминает.

— Томбо! — Фарли поднимает вверх ладонь, но приветственного хлопка не следует.

— Доброе утро, — отвечает Том подчеркнуто церемонно. Когда он проходит мимо оттоманки, Говард улавливает слабый запах алкоголя.

— Эй, прими мои поздравления с успешным заплывом! — говорит он Тому вслед и слышит со стороны собственный голос — будто девчачий и подобострастный. — Похоже, вы там всех обставили.

— Команда выступила отлично, — немногословно отозвался тот.