Чтение онлайн

За Скобелевым закрепилась репутация чуть ли не единственного человека, который может говорить царю правду, а царю должно быть стыдно даже заподозрить честного и бескорыстного генерала в желании занять какое-либо высокое место. «Какое назначение может возвысить Вас, — выражала это общее мнение О.А.Новикова в письме Скобелеву, — разве Вы уже не стоите выше всевозможных чиновников и министров?»

Но в собственных глазах Скобелева его положение становилось все более неопределенным, не удовлетворявшим его потребность в действии. Командование корпусом в мирных условиях не могло поглотить его целиком. Военные приготовления Германии требовали ответных мер со стороны России, чего правительство, по его мнению, еще не осознало.

Знаток военной истории может возразить: Скобелев ошибался. Есть данные, что с образованием Германской империи со стороны России уже начались некоторые военные приготовления.

Читатель прав: здесь Скобелев преувеличивал. Уже в 1873 г. Милютин представил правительству соображения на случай войны на западе. Начало планомерной подготовки к войне положил Обручев, под руководством которого в 1880 г. были разработаны наметки первого варианта плана войны с Германией и Австро-Венгрией. Но Скобелев был прав в том, что подготовку следовало вести активнее. По ее интенсивности Россия значительно отставала от Германии.

Во внутренней политике с приходом министерства Д.А.Толстого началась открытая реакция, вызывавшая в Скобелеве отвращение, которого он не скрывал. Он понимал, что ходит по лезвию ножа, что конфликт с правительством возможен в любой момент. Это угрожало отстранением от дел, в том числе общественных, и тогда — вынужденной бездеятельностью, потерей популярности и влияния. Положение еще больше усугубил последовавший 5 апреля 1882 г. высочайший приказ, запрещавший военнослужащим речи политического характера и подтверждавший запрет лицам, состоящим на государственной службе, издавать сочинения о внутренней и внешней политике государства без дозволения начальства. Не имевший, как военный, трибуны для пропаганды своих взглядов в печати, Скобелев терял и эту малую возможность влиять на общественное мнение. «Запрещение военным чинам произносить тосты, речи произвело громадное впечатление на Скобелева, который уже решил подавать в отставку, — писал в дневнике де Воллан. — Его отговорил Обручев, сказавши ему, что он поставит в затруднительное положение правительство. В минуту горечи и отчаяния он сказал: «Неужели вы ожидаете чего-нибудь от…»»

Правда, после этого запрета он иногда выражал свои настроения иносказательно. Однажды он был приглашен на обед к конногвардейцам в Петергоф. Вперед было условлено, что речей произноситься не будет, но обед затянулся за полночь, и Скобелеву захотелось придать бездумной застольной беседе приятное ему направление. Он спросил стихотворения Хомякова, любимого им поэта-славянофила. Ему подали книгу, и он всю ночь своим звучным голосом декламировал офицерам эти стихи. Восхищенные слушатели проводили его кавалькальдой верхами от Петергофа до его петербургской квартиры, изрядно напугав полицию непривычным шумом в столь ранний час. «Скобелев опять скомпрометировал себя… — писал Маркевич Каткову, — …решили устроить promenade militaire, и ехать в Петербург верхами «в виде демонстрации мимо окон германского посольства».

Но такого рода самовыражение, хотя и развлекало, не могло, конечно, удовлетворить Скобелева. Он томился бездействием, состояние его было угнетенным. Возникал вопрос о его назначении в Туркестан, на место выходящего в отставку Кауфмана. Генерал Троцкий и другие сослуживцы с энтузиазмом приветствовали подобную перспективу, считая, что назначение Скобелева стало бы благом для края. Была у него и мысль «надеть фрак», выйти все-таки в отставку и заняться земской, литературной или какой-либо другой деятельностью. Как человек работящий, усидчивый, знающий, он преуспел бы на любом поприще. Но все это для Скобелева при его характере было неприемлемо. После завоевания европейской известности, стольких блестящих авансов он не мог сойти просто на нет.

Н.Н.Кнорринг высказывал мнение, что к лету 1882 г. Скобелев уже сыграл свою политическую роль. Эпоха «пронунсименто» миновала, если, добавлял он, эти мысли вообще были у Скобелева. Это неверно. Популярность Скобелева оставалась на высоком уровне и еще могла бы ему послужить, если бы дело дошло до реализации его тайных планов. Но обстоятельства ему не благоприятствовали. Войны с Германией не было, и миролюбивый император ее отнюдь не планировал. Поэтому спасение России от германской военной опасности и замысел Скобелева через войну с Германией прийти к диктатуре не мог быть реализован. Думается, это состояние дел выражали высказанные им в описываемый период многозначительные слова: «Не мне докончить все, что я задумал». Либеральная же печать, не отдававшая себе отчета в назревании военного конфликта, не могла сочувствовать мыслям Скобелева и видела в нем вредного и опасного для России человека. Даже его ненависть к войне, имевшая принципиальный, гуманный характер, не вызывала доверия. К этому нужно добавить старую обиду. Скобелев вновь и вновь кипел негодованием.

Связанный с Петербургом рождением, семейными воспоминаниями, чиновного и холодного Петербурга Михаил Дмитриевич в последний период жизни не любил. Перефразируя Пушкина, он писал И.И.Маслову: «В Петербурге все по-старому, скука, холод и гранит». В том же письме он замечал, что хоть и не бросает камень в нынешних правительственных деятелей, «но факт остается фактом — живется душно». Ему все милей становится Москва, и простотой, домашностью своей жизни, и тем, что рядом находилось Спасское, где он, устав от жизни, теперь любил бывать и где только и чувствовал себя по-настоящему дома.

Весной 1882 г. Скобелева постигла большая личная потеря: умер К.П.Кауфман. 1 марта 1881 г. его сразил апоплексический удар, он год болел и скончался в мае 1882 г. Скобелев был многим обязан Кауфману и искренне почитал своего друга-наставника, с которым были связаны дни боевой молодости. Скобелев постоянно информировал его о событиях на Балканах, потом — в Закаспии. Но порадовать уже находившегося при смерти генерала победой не пришлось.

Приехав к себе в Спасское, Скобелев заказал панихиду по Кауфману. «В церкви он все время был задумчив, потом отошел в сторону, к тому месту, которое выбрал сам для своей могилы… Священник о. Андрей подошел к нему и взял его за руку. — Пойдемте, пойдемте, рано еще думать об этом…» Скобелев всего на месяц пережил Кауфмана.

Для понимания душевного состояния Скобелева этого периода и всего его умонастроения очень важно раскрыть смысл, который он вкладывал в одно любимое им стихотворение Ф.Шиллера, выражавшее какие-то его сокровенные мысли. Автор некролога в «Русской Старине», подписавшийся инициалами Н.Ш., рассказал об этой неизвестной стороне его внутренней жизни: «С давних пор Михаил Дмитриевич восхищался одним стихотворением Шиллера (в сноске указано: «Sehnsucht». — В.М.), имевшим для него, как он лично выражался пишущему эти строки, значение целого откровения. Оно кончается словами:

Всю кратковременную жизнь свою провел Скобелев в поисках за таинственным «Wunderland» и воображению его рисовалась, конечно, другая картина, чем «безболезненная кончина». Будущему биографу Скобелева нельзя упустить из вида приведенный нами факт, весьма важный для объяснения его внутреннего миросозерцания и внешних проявлений его деятельности…»

В моем непрофессиональном подстрочном переводе эти строки означают:

В решение задачи кое-что вносит Н.Н.Кнорринг. Если читатель не забыл, Н.Ш. — это Н.К.Шильдер. В письме Скобелеву от 12 июня 1882 г. из Гатчины Н.К.Шильдер вспоминает о каком-то разговоре с ним, о какой-то цели, какой-то волшебной стране, куда страстно стремился Скобелев. Ее он определял стихами Шиллера «Wunderland». Перелистав Шиллера, Н.К.Шильдер нашел его: «Sehnsucht», и оно объяснило ему пылкого и мечтательного Скобелева. Согласно толкованию Кнорринга, в нем противопоставляются два мира, реальный и идеальный, и рекомендуются пути поисков идеального. Выделяются следующие строки: