Чтение онлайн

Итак, внимательный анализ показывает, что многое из того, в чем замыкается обыденное сознание человека, не обремененного специальными навыками интеллектуальной работы, выглядит совсем по-другому в мире научных идей. Предельная конкретность выводов оказывается атрибутом вовсе не единичных осязаемых вещей, а некоторого расплывчатого их круга, высшая точность результатов в конечном счете обеспечивается отнюдь не скрупулезным измерением поддающегося непосредственному измерению предмета, а только некими общими утверждениями о таинственных материях, которые недоступны ни измерению, ни даже прямому наблюдению.

Между тем все эти рассуждения об общем и единичном, об абстрактном и конкретном, о приблизительности и точности - тоже философия. И если мы возьмемся экстраполировать все эти построения до естественного логического предела - а предел их обобщения теряется там, где мы начинаем рассуждать о мире в целом, то есть именно в философии, - то получим ещё одну парадоксальную, но все же так и не оспоренную никем из "великих" великую истину науки: нет ничего более конкретного, точного и доказательного, чем строгое философское построение. (Кстати, заметим, что это только сейчас существует деление ученых степеней по разделам современных наук, ещё совсем недавно его не было - достигший высшего признания естествоиспытатель получал степень "доктора философии".

Но все же будем корректны и здесь. Да, вошедшие в аксиоматическое ядро философских идей истины действительно служат самым надежным залогом конкретности, точности и доказательности по существу всех научных истин. Но вовсе это не значит, что сама философия способна заменить собою все существующие сегодня науки. Философская мысль - это ведь тоже живое непрерывно развивающееся образование, в основе же её движения лежит не только собственная внутренняя логика, но и фундаментальные научные открытия, поэтому вне постоянного взаимодействия с науками о природе, обществе и человеке она просто немыслима. Замыкающаяся в самой себе философия вырождается в простую схоластику.

Точно так же, как и никакая наука немыслима вне постоянного тесного взаимодействия с ней. Все это мы уже могли видеть уже по ходу наших рассуждений.

Вспомним. Уже в самом начале мы обнаружили, что любая, даже самая бесхитростная, интеллектуальная операция может быть выполнена нами только в том случае, если у нас существует система каких-то общих представлений об окружающем нас мире. Если бы её у нас не было, мы были бы не в состоянии сделать ни одного (жирно подчеркнем: не только верного - вообще никакого) суждения ни об одном предмете; именно и только эта система служит залогом любой частной истины.

Точно так же ни одна научная дисциплина не в состоянии развить ни одно свое построение, не опираясь на выводы, выходящие далеко за пределы её непосредственного предмета изучения. Так, например, искусство землемерия существовало и в Междуречье, и в Египте, но "царицей наук" геометрия стала только благодаря обращению к самым общим представлениям о мировом пространстве. Мы так до сих пор и называем эту впервые рожденную в античности систему взглядов "евклидовым" пространством. Кстати, не следует путать те постулаты и аксиомы, которые вводит Евклид, с его воззрением на мировое пространство. Сама система аксиом базировалась на интуитивном, лежавшем куда глубже формализованной мысли геометра, представлении. Впервые же научное определение евклидовому пространству дает только Ньютон в своих знаменитых "Началах". В средней школе мы не задумывались о связи доказываемых нами теорем с пространством. Все это потому, что ни одна из них прямо не содержала в себе никаких ссылок на него, но тем не менее вне интуитивных представлений о трехмерном евклидовом пространстве мы не в состоянии утвердиться в истинности ни одного частного геометрического построения. Законы Ньютона сами по себе также не содержат в себе ни определений пространства, ни определений времени, ни определений движения. Но вне общих представлений об этих материях они полностью теряют весь свой смысл, - именно это обстоятельство и заставило его дать им формальное определение. Все это применимо и к выводам теории относительности, перевернувшей многое в откристаллизовавшихся взглядах на них. Но ведь и пространство, и время, и движение долгое время были предметом именно философии; только благодаря Ньютону и Эйнштейну они стали предметом физики.

Кстати о движении: и Ньютон, и Эйнштейн судили только о движении в пространстве, между тем движение отнюдь не сводится к одной только механике. Поэтому и по сию пору оно остается неким запредельным и для физики, и для математики предметом. А значит, по сию пору остаётся предметом, главным образом, философии.

Уже на этом примере можно сказать, что развитие науки обусловливается, прежде всего, её способностью впитывать в себя высшие абстракции, составляющие систему наиболее общих представлений об окружающем нас мире. Собственно, в этом и состоит взаимодействие. Любые частнонаучные исследования в конечном счете восходят к предельным абстракциям и принимают какие-то философские истины в качестве конечного обоснования своих собственных результатов. Но и философия впитывает в себя многое от достижений науки.

Но если любая научная дисциплина обречена непрерывно восходить ко все более и более сложным абстракциям, залогом успеха любого исследователя оказывается не умение накапливать, систематизировать и классифицировать факты, но - в первую очередь!
– способность к абстрагирующей деятельности сознания. То есть способность понимать и самостоятельно формулировать абстракции предельно высокого уровня сложности. Имеется в виду предельный для современного этапа развития наших знаний, ибо все то, что вчера было рекордным достижением нашего духа, сегодня становится нормой уже для рядового студента.

Однако единая система общих представлений о мире - это только часть философии, образующая собой лишь один из её разделов, который называется учением о бытии или, на философском языке, онтологией. Существует меж тем и другая - методология, и мы уже могли убедиться в том, что философия, в той её части, которую составляет диалектическая логика, выполняет роль некоего всеобщего метода познания.

Впрочем, и этим не исчерпывается значение философии в познавательном процессе.

Мы видели, что даже самые простые интеллектуальные операции становятся возможными лишь благодаря предварительному исполнению каких-то строгих процедур, главным образом выполняющихся где-то под поверхностью обыденного сознания. Часть их этих операций описывается в терминах формальной логики, часть - находит свое отражение в категориальном аппарате диалектической. Какие-то из них выполняются рефлекторно, основная же их масса для своего "включения" требует длительного предельного напряжения сознания. При этом, как кажется, логикой и психологией до сего дня выявлен и объяснен лишь небольшой объем из этого общего массива, поэтому простор для исследования в этой области ещё достаточно широк.

Тот факт, что мы чаще всего просто не замечаем того, что где-то в глубине выполняются некоторые действия по предварительной обработке информации, говорит, по меньшей мере, о двух вещах. Во-первых, о том, что многие основоположения и формальной и диалектической логик, веками подтверждаясь практикой, входят, как говорится, в самую нашу "кровь", становятся чем-то предельно автоматизированным и незаметным для нас. Как, например, наше дыхание или то же кровообращение. Во-вторых, о том, что вся деятельность сознания далеко не ограничивается только теми процедурами, которые выполняются на подконтрольном нам уровне и подчиняются каким-то единым методически выверенным правилам. По-видимому, очень многое в нашей психике вершится где-то глубоко под покровом доступного нашему контролю "слоя" стихийно и неуправляемо, причем вершится, не прерываясь ни на мгновение, на протяжении всех двадцати четырех часов в сутки.

Все эти стихийные процессы образуют собой, может быть, самое главное, что таится в недрах нашего сознания, - его резервы. Ведь организованным потоком мыслительного процесса охвачена в сущности только ограниченная часть общего интеллектуального потенциала человека, многое же из него нам пока и неизвестно, и недоступно.

Стихийность всех этих "подповерхностных" процессов, их неподчиненность организующему и дисциплинирующему началу строгого метода, означает, что они развертываются хаотически. Вероятно, именно поэтому они и недоступны нашему контролю: ведь хаотичность попросту сливает их в сплошной информационный "шум". Поэтому задача состоит в том, чтобы организовать их, вовлечь их в единый - но уже управляемый и подконтрольный тем целям, которые мы сами ставим перед собой, - поток творческой мысли.

Меж тем известно, что к использованию любых резервов нашего организма ведет только один единственный путь - тренировка. Причем тренировка постоянная, подобная той, которой изнуряет себя любой честолюбивый мастер, будь это спортсмен, музыкант или даже карточный шулер. "Душа обязана трудиться. И день и ночь, и день и ночь." - сказал поэт. Поэтому, если и в самом деле есть желание добиться в науке успехов, сопоставимых с высшими достижениями во всех других сферах, где проявляет себя человеческий талант, работать необходимо ничуть не меньше. И здесь явственно прослеживается ещё одна функция философии. Ведь вкратце подытоживая все то, о чем говорилось выше, можно выделить три составляющих из которых, как кажется, и складывается способность к самостоятельной исследовательской работе: способность к абстрактному мышлению, владение методологией познания, наконец, свободная ориентация в системе общих представлений об окружающем нас мире. Отсюда и предметом формирования и развития должны быть в первую очередь именно они.