Чтение онлайн

Сколько раз Чая, если бы не погибла она в яме волчьей, Травным бы его назвала?

Неужели вот так его жизнь долгожданная у лютов и пройдёт? В недомолвках, в страхе вечном, в угольке души чужой, грудь его грызущем, в землянке стариковской с Бушуем ненавистным? «Полудушник» — теперь понимает Вран, что это значит. И не там, и не здесь. И не человек, и не волк. И не свой, но и не совсем чужой. И не принять, и не изгнать. И гореть, гореть костру этому яркому, всех лютов собой освещать — а Врана в стороне от себя держать, подальше, так, чтобы ни всполоха огненного на него не тратить.

И что делать с этим Врану?

— Всё ещё ничего не хочешь мне сказать? — задумчиво голос баин за его спиной спрашивает.

Оборачивается Вран — и вот она, спокойно на него глядящая, тьмой ночной так же, как и он, окутанная — не светом огненным.

Что, и Баю в тьму эту вечную Вран за собой потащит?

Мотает Вран головой, мысли дурные отгоняя — но понимает его Бая по-своему.

— Ну, я так и подумала, — говорит она. — Что ж. Идём?

«Идём»?..

На лес Бая кивает, последние сомнения его развеивая — что хочет она обратно к остальным Врана сопроводить.

— Не помню, чтобы Солн мне об обычаях ваших по лесу этой ночью гулять рассказывал, красавица, — говорит Вран озадаченно.

— Ага, — отвечает Бая невозмутимо. — И я не помню, чтобы мне о тех рассказывали, от кого все жители лесные и болотные в разные стороны разбегаются, а сами они одни даже в лес зайти не могут. Но видишь, бывает же — не всё мы знаем в этой жизни. Пойдём, Вран. Или ты до утра здесь стоять собираешься?

— Мне-то не трудно, — настороженно Вран отвечает. — И здесь постоять, и с тобой в лес пойти, ты же знаешь, не откажу я тебе никогда — но… Как будто в другом месте ты сейчас быть должна.

— Как будто должна, — соглашается Бая, в лес шагая. — Но как будто поняли все давно, что не всегда я там и с тем, с кем должна быть. Даже хозяева водные это поняли.

«Хозяева водные» — это она водяного в виду имеет, видимо.

— Разумно, — и Вран соглашается, за ней следуя. — И… что именно тебе хозяин водный обо мне сказал? Посоветовал что, может?

— Посоветовал, — хмыкает Бая. — Чтобы подальше я от тебя держалась, вора и полудушника. И больше он мне хотел рассказать — что они все в прозвища эти вкладывают, почему ты всем подряд в лесу нашем не мил, но я сказала, что не стоит. Я сказала: верю я ему, верю я в него, как один раз поверила — так до сих пор верю, и буду я слушать только то, что он сам мне рассказать решит. Дождусь я мига этого великого — не век же ему речами меня сладкими забалтывать да вид делать, что вовсе самого его ничто не смущает? Не думаю я, сказала, что за спиной его и против воли его узнавать что-то о нём справедливо будет. Слухи пусть другие собирают — не для меня это.

Иногда думает Вран: ну как, как лютица ему такая чудная досталась?

— И куда мы идём, красавица? — спрашивает он её небрежно. — Ты смотри, в лесу сейчас осторожнее надо быть: половина деревни в него высыпалась, а другая половина у реки слоняется.

— Уж не тебе меня учить, как во время солнцеворота летнего от людей в лесу ускальзывать, — усмехается Бая, за руку его беря. — Не вчера я родилась, все тропы их излюбленные знаю. Не волнуйся — не помешает нам никто.

Прищуривается Вран.

— И откуда же ты это знаешь, если дома всегда в ночь эту была?

— А кто сказал, что всегда? — пожимает плечами Бая, к кустам сворачивая.

Вот оно как.

И отпускает Вран все мысли тревожные, и полной грудью, от уголька свободной, дышать себе позволяет, воздух прохладный ночной ловя. И не следит он особо, куда идут они, куда Бая его ведёт — просто за ней следует, беспечно рукой своей, его руку держащей, покачивающей.

И рассказывает ему Бая о том, то о сём — о том, например, как смотрела она порой на лютов, с возлюбленными своими у костра милующимися, и думала: а будет ли у неё подобное? Сможет ли она в племени другом, не родном, едва известном, того найти, кто так же души её очарует? Будет ли избранник её, обычаями племени определённый, с такой же игривостью на неё смотреть, с русалками безобидно заигрывая?

Или как ускользала она всегда через несколько часов в лес, тогда ещё близко-близко, прямо у границы холмяной расположенный, и бродила по этому лесу, бродила, бродила — а потом к реке выходила, в которой уж вовсю люди плескались и на берегу свои костры горели. И девушки деревенские, счастливые и обнажённые, с разбегу в воду окунались, и юноши, в кучки взволнованные у деревьев сгрудившиеся, на них немигающими взорами смотрели. И всё таким простым у людей казалось, таким легким…

Что ж, Врану было что возразить. Конечно, со стороны это и могло славным показаться — но на самом деле не всегда так весело в ночь эту в деревне было. То один дурак, через костёр перепрыгивая, всей тушей в него надравшейся упадёт да так там и сгорит, то вторая дура юноше какому-нибудь по пьяни в воде прямо отдастся, а потом на середине опомнится и верещать начнет: помогите, пристают! А сколько глупцов до смерти мёдом упились, меры в выпивке не зная, а сколько глупышек отрядами целыми хмельными в лес за травами волшебными ушли, да так оттуда поутру и не вернулись? А сколько драк было, а сколько тел пьяных приходилось из воды вытаскивать, чтобы не пополнили они ряды утопленников? Нет, без всякого трепета Вран солнцеворот этот ждал — содрогался разве что от мысли, что вот-вот он наступит.

— Не умеешь ты хорошее во всём видеть, красавец, — насмешливо Бая ему говорит, на холм начиная подниматься.

Не деревенский это холм, конечно, не капище-курган — другой, тот самый, откуда они когда-то, давным-давно, на бесчинства первые деревни смотрели после смерти ведуньи. И тот, откуда ичетик их чуть позже безногий и безрукий отпугнул.

Но сейчас никаких ичетиков на холме нет — покачивается он мирно, беззаботно осокой зелёной, лунным светом одетый. Доходит осока до колен Врану с Баей где-то, а где-то — до пояса. И не скажешь ведь, какие тайны злобы человеческой она в себе скрывать способна.

— Да как же хорошее это видеть, красавица, если… — ворчливо Вран начинает.

И замолкает — достигают они вершины холма и другой холм вдали видят.

Уже деревенский.

Уже капищенский.

Только не волки деревянные на нём, как в прошлый раз, а медведь огромный. Одинокий. Деревянный. На задние лапы поднявшийся — и передние в воздухе раскинувший, словно деревню перед ним обнимая.

— … такое я изо дня в день вижу, — заканчивает Вран растерянно.

— Так уж изо дня в день, — тянет Бая — но подсказывает голос её Врану, что и она совсем не ожидала это здесь увидеть. — Да уж. Ну, надеюсь…

Доносится с реки, за вторым холмом вьющейся, визг тонкий девичий — и не поймёшь, радостный он или отчаянный. И несколько костров там же виднеется.

— … надеюсь, успокоило это души их беспокойные, — договаривает Бая.

И ни злорадства нет в этих словах, ни надежды затаённой на то, что не так уж спокойно себя деревенские под покровительством медведя этого чувствуют — а Врану и надеяться на это не нужно, Вран и сам это знает. Слишком мало голосов у реки раздаётся, слишком мало костров на берегу её. Боятся деревенские. Боятся даже в ночь самую безопасную, от всякого зла свободную.

И правильно делают, что боятся.

— Медведь, — цедит Вран. — Вот это да. Быстро поставили — наверняка в общину на другом берегу ходили, там-то всегда медведям поклонялись. Нет у нас умельцев по дереву, чтобы такое даже за весну склепать — а там много деревщиков, очень они, должно быть, обрадовались, когда наши чурбаны к ним с просьбой этой…

— Вран, — прерывает его Бая мягко и насмешливо. — Ужели тебя так волнует, чем люди в деревнях занимаются? Да пусть хоть личинку мушиную себе в покровители выберут — а мы на это посмотрим и улыбнёмся.