Чтение онлайн

Семен Шапкин займет должность постельничего, что со времен опричнины будет означать наибольшее приближение к особе государя. Его же после венчания на царство Лжедмитрий назначит главой Постельного приказа. Шапкин приходился родней Нагим, и вполне возможно, что кроме угроз старице были переданы и обещания не забыть ее ближайших родственников наградами. Вот эти кандидатуры подходили для особых поручений как нельзя лучше.

Фамилию Мосальского называют и иностранцы, а вот Скопина — напротив, никто. Только в сообщении Ж. Маржерета, который возглавил личную охрану царя, записано: «30 июня Дмитрий Иванович вступил в Москву; приехав туда, он поспешил отправить Мстиславского, Шуйского, Воротынского, Мосальского за своей матерью» [112] . О котором из Шуйских идет речь, неизвестно. К тому же в этом сообщении есть несколько несообразностей, и касаются они как раз Шуйских.

Известно, что первоначально церемония венчания на царство было назначена на 1 сентября [113] . Такой выбор даты легко объясним: этот день открывал церковное новолетие и к нему приурочивали многие важные события. Венчание на царство предшественника самозванца — Бориса Годунова — состоялось также 1 сентября, как и венчание на царство Федора Ивановича. Однако лжецарь перенес церемонию на более ранний срок, на июль. Что заставило его поспешить?

Слова Василия Шуйского о том, что царь — ненастоящий, видимо, были не первым его высказыванием о самозванце. Хоть и говорил их боярин под большим секретом доверенному человеку, но, как известно, что знают двое — то уже не секрет. Лжедмитрию подали записочку с указанием вин Шуйского, дополнив ее напоминанием, что это те самые Шуйские, которые уже не единожды участвовали в противоцарских заговорах, еще при его «родителе», Иване IV. Как Василий Шуйский, поднаторевший за многие годы в интригах, мог так попасть впросак, непонятно. Или Шуйский ошибся в близких ему людях, или чересчур торопился к власти, собираясь поскорее убрать с дороги выполнившего свою задачу и мешавшего теперь самозванца, и поэтому забыл о присущей ему осторожности. А может быть, за всеми его действиями стоял и другой, более тонкий расчет.

Реакция правителя, узнавшего об угрозе его престолу, последовала незамедлительно. Однако окончательное решение по делу Шуйского самозванец отдал на усмотрение собора. Боярская дума, духовенство и земские люди выслушали ответы Василия на вопросы, задаваемые ему самозванцем. Иностранный источник указал, что Шуйский полностью изобличил себя во время допроса, а летописец подчеркнул, что земские люди особенно сильно кричали на него. В результате собор постановил, что боярин Шуйский достоин смерти. Было объявлено о казни Шуйского, его привели на площадь перед Кремлем, боярин положил голову на плаху и… Как в фильме со счастливым концом, прискакал гонец и прочитал приказ о помиловании. Краткость проведенного расследования, скороспелость суда, неожиданность помилования, последовавшая затем ссылка братьев Шуйских с лишением их боярства, конфискацией земель и быстрое возвращение их назад — все это весьма загадочно. Ясно одно: даже такой пройдоха и легкомысленный ловец счастья, как самозванец, не мог не понимать, что начать царствование с пролития крови своих подданных, да еще самых родовитых, очень опасно, а вот всенародное помилование — напротив, ловкий политический ход, вполне возможно, подсказанный ему опытным человеком. К тому же прощеные Шуйские теперь, по его рассуждению, должны были служить ему так преданно, как никто другой.

В истории этой объявленной, но несостоявшейся казни вообще много белых, точнее темных, пятен: «Дело Шуйского — один из самых темных сюжетов, связанных с воцарением Дмитрия» [114] . Но если заговор, как утверждают некоторые источники, был в июне, то тогда понятно, почему так торопился самозванец возложить на себя царский венец и взять в руки скипетр, перенеся коронацию с сентября на июль.

Чтобы осуществить задуманное, нужно было признание Марфы. Одни свидетели утверждают, что царица Марфа во время казни Шуйского уже была в Москве и именно она якобы уговорила помиловать Шуйского. Значит, упомянутый Маржеретом Шуйский мог быть любым из трех братьев или их родственником Скопиным. Вот только Марфа, если бы и была в Москве, вряд ли бы стала заступаться за Василия Шуйского. Ведь именно Василий был главой комиссии, расследовавшей дело в Угличе и принявшей выгодное Борису Годунову, но едва ли справедливое решение.

Другие очевидцы утверждают, что в момент заговора Марфы в Москве не было, а значит, ко времени ее приезда Шуйские уже находились в ссылке. Тогда единственным Шуйским, который мог поехать за ней, был Скопин. Но даже если это предположение верно, то молодой Скопин выступает здесь совсем не как главное действующее лицо и организатор мистификации, а скорее как один из членов свиты.

Один из иностранцев вообще написал о «тысяче бояр», сопровождавших царя для встречи с матерью, что должно было придать большую торжественность выезду. Послав бояр, Дмитрий «и сам выехал ей навстречу. Увидев друг друга, они обнялись, изъявляя радость неописанную. Старая царица весьма искусно представила нежную мать, хотя на душе у нее было совсем другое: по крайней мере она опять стала царицею…» [115] . Сразу после признания нового царя «матерью», 30 июля, состоялась коронация в Успенском соборе Кремля.

Продемонстрировав радостную встречу, «Дмитрий» не забывал о матери и позже. Она упоминалась во всех документах, начиная с присяги царю, принимала участие во всех положенных ее званию церемониях. Став царем, самозванец «отделал для нее богатые покои (в Кремле. — Н. П.), назначил ей царское содержание, посещал ее каждый день и оказывал самую нежную почтительность. Многие готовы были присягнуть, что он сын ее» [116] .

В отличие от иностранцев, однозначно осуждавших Марфу за лжесвидетельство и объяснявших ее поведение одною корыстью, русские источники относятся к ее поступку более снисходительно. Так, «Новый летописец» коротко сообщает о происшедшей встрече, подводя итог сказанному: «Тово же убо не ведяше никто же, яко страха ли ради смертново, или для своего хотения назва себе ево Гришку прямым сыном своим, царевичем Димитрием» [117] . Причин для страха у царицы было достаточно. Если бы народ, требовавший присутствия Марфы в Москве, не получил ее признания, то самозванцу ничего не оставалось бы, как расправиться с ней, а ее внезапную кончину объяснить, например, болезнью. Сколько таких «нужных» смертей было организовано на памяти Марфы — не сосчитать, со времени последней не прошло еще и двух месяцев, когда вот так же внезапно, «приняв яд», скончалась вдова Годунова вместе со своим сыном царем Федором.

То, что летописец называет «хотением» Марфы, попытался объяснить дьяк Иван Тимофеев. Пытливо исследовавший в своем «Временнике» психологию человеческих поступков, он нашел иные мотивы поведения царской вдовы, еще не старой женщины, лишившейся единственного сына. Дьяк подробно описывает полное невзгод и лишений житье Марфы в монастыре: «…против ее воли поселил в некий монастырь, находящийся… в месте пустом, непроходимом и безводном, лишенном всякого телесного утешения; и приказал заточить ее там в бедности, лишив того, что необходимо телу, и не только всего этого самого нужного, но и, по сравнению с рабами, — даже пищи, сосудов и одежд и прочего, что необходимо было дать… Таких нужд не терпит и ничтожнейшая чета рабов, а тем более вдовы таких царственных государей… Здесь ее не могла развеселить никакая радость, тем более присоединение лишней досады к материнской скорби об убийстве» [118] . Перспектива возвращения в Москву, пусть и в монастырь, но в кремлевский, возможность вызволить из опалы родственников и снова видеться с ними — ради этого бывшая царица готова была признать в самозванце своего сына.

Существует и еще одно объяснение ее поступка. Не месть руководила ею — Годунов и его семья уже отошли в мир иной, суд Божий свершился над ними; не стремление вернуться в царские покои — она давно уже отвыкла от мирской суеты в монастыре; не страх — что может устрашить женщину, бывшую супругой самого Ивана Грозного, к тому же способную не убояться допросов у Годунова? — но единственно жалость к безродному сироте, ждущему от нее сострадания, мягкость сердца матери, безвременно потерявшей сына. Этот мотив назвал драматург А. Н. Островский в своей пьесе «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский»:

говорит самозванец А. Н. Островского. Так драматург гениальным чутьем обнаружил еще один возможный, но ускользнувший от внимания историков мотив поступка старицы Марфы.

Вскоре после коронации царя и великого князя Дмитрия Ивановича были розданы и обещанные милости: Нагим дали «боярство и вотчины великие, и дворы Годуновых и з животы…» [119] , брат Марфы Михаил Нагой пожалован первым чином в Думе — конюшего. С середины XVI века должность конюшего стала самой высокой: «А кто бывает конюшим, и тот первый боярин и чином и честью». При Федоре Ивановиче конюшим был Борис Годунов, в царство Годунова — его дядя Дмитрий Годунов [120] .

Кому раздавали земли, кому денежные оклады, кому новые чины. Особенно жаловали пострадавших при Годунове: были возвращены из ссылки и из дальних монастырей Романовы, будущий царь Михаил Романов вместе с матерью приехали в Москву, сюда же вернулся и Филарет Романов, возведенный в сан митрополита Ростовского. Все, кто мог ловкостью и умением угождать самозванцу, получали от него желаемое. Боярством был пожалован друг и родственник Татевых Борис Михайлович Лыков, возвысившийся до чина «великого кравчего»; кравчий (или «крайчий») вместе с дворецким, конюшим и казначеем принадлежал к высшим чинам Думы, в его обязанности входило во время церемоний смотреть за стольниками и стоять у стола государя. Но кравчие выполняли и более ответственные поручения: так, Лыков поедет посланцем к невесте царя Марине Мнишек, когда та будет направляться в Москву, он же торжественно встретит ее недалеко от границы и будет сопровождать со всеми почестями в Москву.