Чтение онлайн

Дракон ударил хвостом, яйцо пискнуло.

Я знала, что попала в точку. Трехлистный - символ Триединой Матери у эльфов. Четырех… Символ живой, природный, напитанный силой Жизни, силой Матери, силой Жрицы. И силой Любви. Свойства травки давно были изучены. Но использовать клевер, причем редчайший четырехлистный, до или во время зачатия, да еще в час Жрицы, никому бы и в голову не пришло. Вампиры начинали лечить своих женщин, когда было уже поздно. Главная загвоздка - ставить опыты древним и в голову не приходило. Слишком мало их осталось, слишком высока цена ошибки. Так обычно и бывает - ответ лежал под ногами.

–  На вопрос о смешении сил ты только что ответила сама. Почти ответила. Я не могу вмешаться, дать ответ, тээк-с-с сказать, не потому, что мне нравится делать больно, просто поверь мне, веда. Вы, и только вы сами, должны его найти. Верь. Ищи. Слушай себя. И найдешь, - дракон лизнул яйцо, закрыл глаза, сказал тихо:

–  Этот мир не безнадежен, если вы научились прощать.

И исчез.

Я уселась на камень. Вот и все. Никаких ответов я не знала и, наверное, уже не узнаю. Последняя надежда покинула наш мир, так и оставив нас ни с чем.

Горечь разочарования кольнула сердце. Вейр подошел, сел, обнял за плечи.

–  Ты сделала то, что должна была. Не надо себя корить.

Я промолчала. Выбор между жизнями… Как ни поверни, он, этот мерзкий выбор, всегда будет горек. Мучителен. И окончателен, как приговор.

–  А ты не знаешь, о чем говорила ящерица? Какой ответ у нас уже есть?

Вейр властно притянул меня к себе, пристально посмотрел. Впился губами.

Отдышавшись, повернула голову, смущенная донельзя:

–  А где Ольга и Киннан?

Ответ пришел вместе с разъяренным воплем вампирши, звуком звонких пощечин и многозначительной долгой тишины.

Я вздохнула:

–  Как Ольга не понимает, что он ушел, чтобы жила она? Хотя, дурак, конечно…

Вейр хмыкнул:

–  Она - божественно красивая женщина, которая никогда и ни в чем не знала отказа.

–  Пока не встретила его.

Вместо рассуждений о божественных женщинах и гордячках-вампиршах Вейр посмотрел так, что я едва не задохнулась.

Мы целовались, и меня уже не волновали смешения сил, ответы, вопросы, пусть мир рушится, но я сейчас там, где должна быть, и с тем, с кем должна.

Больше не будет поисков. Я знала ответ. Поэтому целовалась, как в последний раз. Впрочем, так и было.

Вейр отодвинулся, пытливо посмотрел:

–  Ты что задумала?

–  Ничего, - как можно естественней сказала я, слезла с валуна и пошла к непоседливому яйцу, готовому вот-вот свалиться в море.

Вейр не должен сейчас видеть мои глаза. Заодно и присмотрю за будущей драконой, пока так называемая приемная мамаша занята бурным выяснением отношений.

Север с волчицами исчез в лесу, но я не переживала. Лес стал лесом, а голодным хищникам надо есть. Обхватив яйцо, прижалась ухом, прислушалась. Внутри царапался, стучал дракончик. Никирридо… Язык сломать можно. Правда, телепатам ломать нечего… Кроме мозгов. Самое настоящее издевательство над ребенком. Я бы стала звать тебя Никой…

Взошла луна, над головой блеснули первые звезды. Сильно похолодало, пар от дыхания плыл в ночном воздухе. Ольги с Кином все еще не было. Мамаша, называется. Потеряв голову, забыла об обязанностях повитухи. Яйцо попискивало, постукивало, радуя непосредственностью и живостью. На западе еще виднелась полоса бело-голубого, но ночь уже раскинула черное покрывало, осталось только поправить складки. Вейр разжег костер и занялся нехитрым ужином, изредка поглядывая на меня. От его взглядов екало под ложечкой, в коленках появлялась такая слабость, что ноги подкашивались. Север где-то загулял. Сегодня не Ночь Жрицы, но в воздухе висело нечто такое, отчего вспомнился март и коты. Тряхнув головой, отогнала прочь непрошеные мысли. Расслабляться нельзя. Иначе Вейр догадается.

–  Ольга! Киннан!
– во всю мочь заорала я. Вейр выронил ложку в котелок и неаристократично выругался.
– Кушать подано!

Улучив момент, когда он отвлекся, сыпанула порошок в похлебку.

Сгустилась ночь. Я сидела на камнях, подставив лицо под холодный ветер. Ольга с Киннаном видели десятый сон. Меж них сладко посапывал волчонок, в ногах попискивало яйцо, закутанное в меха. Дракоша вот-вот вылупится, это задержит Ольгу. Вейр спал, обнимая рукой пустоту.

Я смотрела на дорогие черты. Я умру, но ты будешь жить. Так когда-то поступил отец, так поступит дочь.

Насмотревшись вдосталь, встала и позвала Севера.

Конь цвета грозового неба мчался по твердым от мороза трактам, безжалостно ломая копытами хрупкий лед. Перепуганная нежить разбегалась по кустам, вороны срывались с веток, кружили в небе. Протяжный, нечеловеческий вой баньши звучал в ночи, провожая бешеную скачку. Всадница, твердо сжав губы, смотрела прямо перед собой. Она знала, куда и зачем держит путь. Ни дождь, ни снег, ни темные ночи не могли ее задержать.

Ахнули, перепугались в Лесицах, когда, взметнув грязь и навоз, конь промчался по главной улице, едва не растоптав прохожих, обматерили в Козелках, через которые она пронеслась, распугав стаю гусей и мирно дремавших в грязи хавроний. Грозили кулаками и плевались в корчме “Битый горшок”, где она растолкала здоровенных мужиков у стойки, словно детей малых, цапнула пирог с мясом, бутыль вина, бросила злотый и, не дожидаясь сдачи, была такова.

Жеребец вылетел из-за поворота, промчался по узкой тропе, перемахнул невысокий щербатый забор, взрыл копытами землю у крыльца покосившейся избушки, заплясал на месте и встал, как вкопанный. Всадница спрыгнула наземь, взбежав по ступеням, замешкалась на пороге, ругнулась, тряхнула головой и решительно толкнула створку.

Хлопнула дверь. Никодимус обернулся, вздохнул. Он ее ждал. В черной куртке, болтавшейся на исхудавшем теле, подпоясанных веревкой штанах, чудом державшихся на бедрах, с растрепавшимися буйными волосами, девица походила на призрак самой себя. Гостья бросила на дубовый стол мешочек, тяжело звякнувший, прошла к графину, налила воды в кружку. Пила долго, жадно. Вытерев губы, повернулась, сверля хозяина глазами:

–  Спаси его.

Твердой рукой положила на стол перевязанную ниткой пепельную прядь волос.

Колдун был стар, стар и душой, и телом. Чего он только не повидал на своем веку, но с таким взглядом ему встречаться еще не доводилось. Он молчал, подбирая слова. Знал, что не убедит, что пустое дело, судя по решительно сжатому рту и мертвым глазам. С таким лицом идут в бой на смерть.

–  Ты умираешь. Обряд убьет тебя на месте, - прошелестел колдун.

–  Знаю, - она села у стола. В комнату вошел здоровенный волк, лег у ног хозяйки, положив голову на лапы.
– Мне один мудрый… сказал в прошлой жизни… “Один умирает, как тварь дрожащая, обгадив штаны, о смерти других слагают легенды. А кто-то умирает ради того, чтобы подарить жизнь другому”.