Чтение онлайн

— Я впустил тебя в мою натуру, ты вошел и вытеснил из мой личности меня самого. Как я тяготился своей жалкой ролью. Как хотел изгнать тебя. Как устал быть твоей тенью. Когда мы расстались у той дурацкой баррикады, и я вошел в парадный вестибюль Белого Дома, я впервые почувствовал, что рассек соединяющую нас пуповину. Физически почувствовал, что существую сам по себе. И каждый мой последующий шаг был счастливым от тебя удалением. Нет, я не сразу от тебя избавился. Я выдавливал тебя по капле, как выдавливают чеховского раба. Я изменил мой почерк. Уничтожил на своем лице твою улыбку. Построил себе новое лицо, словно сделал пластическую операцию, чтобы не осталось ни одной твоей черты. Я увлекся женщиной, которая стала моей невестой. И вдруг обнаружил, что она похожа на твою жену Елену, молчаливая блондинка, голубые глаза, высокая, с тонкими запястьями. Я бросил невесту, женился на другой, — маленькая, полная, черноволосая, смешливая. Казалось, операция по твоему истреблению завершилась. Но вдруг ночью, в каком-нибудь отеле «Хилтон» или «Дорчестер», я обнаруживал, что ты еще во мне. Что я думаю твоими мыслями, смотрю твоими глазами. И мне хотелось себя убить, чтобы вместе с собой убить тебя.

Ратников с изумлением смотрел на сумасшедшего человека. Это был безумец, одержимый мучительной манией, пораженный неизлечимой болезнью, причиной которой был он, Ратников. Эта болезнь жгла, уродовала лицо, делала безумными глаза, которые меняли цвет, словно в них вставляли зеленые, фиолетовые, желтые светофильтры. Этот человек был опасен. От него исходила смертельная угроза. Он мог выхватить пистолет и выстрелить в Ратникова в упор, за столом, под лампой с богемным цветным абажуром.

— Один эпизод не дает мне покоя. Преследует меня все эти двадцать лет. На улицах европейских столиц, на пляжах Красного моря, среди проституток Стамбула, танцовщиц Бангкока, авиасалонов в Арли и Ле Бурже. Помнишь, в девятом классе, мы пошли на Волгу с девчонками? Это пора, когда все друг в друга влюбляются. Жанну Девятову помнишь? Глаза, как у африканской лани. Губы пунцовые, насмешливые. На смуглом лице румянец, как у цыганки. Я ей писал стихи, провожал домой, уже поцеловал один раз во дворе. Мы решили с тобой переплыть Волгу на глазах у девушек, чтобы продемонстрировать наши спортивные мускулы, загорелые тела, наш фирменный «кроль», — этакий рыцарский турнир на глазах прекрасных дам. Разделись на берегу, кинулись в воду и поплыли. Может быть, метров двадцать. Ты впереди, я сзади. Сквозь водяные буруны вижу разлив реки, противоположный берег с домами, далекий торопливый катерок, клокочущую воду, из которой вырывается твой блестящий локоть, твоя сильная спина. Думаю, сейчас я тебя обгоню и выиграю состязание. И вдруг со мной что-то случилось. Какой-то паралич, какая-то жуткая судорога. Меня всего свело. Я стал тонуть. Кричу, захлебываюсь. Каким-то чудом ты услыхал сквозь шум воды. Оглянулся, подплыл ко мне. Я вцепился в тебя мертвой хваткой, боялся, что ты бросишь меня, и я утону. Я топил тебя, захлебывался, видел в ужасе, как захлебываешься ты. Ты вытащил из воды руку и сверху, кулаком, ударил меня в лицо. Я потерял сознание. Ты подхватил меня и выволок на берег. Я лежал на пляже, в крови, в слезах, на глазах у девчонок, жалкий и отвратительный. Ты делал мне искусственное дыхание, пока из меня ни хлынул мутный поток. Я пришел в себя, сидел, весь синий, меня одолела икота. Изо рта, из носа текло. Я поймал на себе взгляд Жанны Девятовой, полный презрения. Подумал, уж лучше бы мне утонуть, чем предстать перед ней в таком виде. Больше я не провожал ее, не писал стихи. Ты спас мне жизнь, но при этом страшно меня унизил, на всю жизнь, до смерти.

Шершнев умолк, словно прислушивался к тому, что сказал. Овладел собой, крутил головой, усмехался, словно изумлялся тому, что на него накатилось.

— Не слушай меня, дурака. Поверь, я счастлив тебя видеть. Все у меня в жизни отлично. Прекрасная квартира в Москве, дом на Рублевке. Жена, двое детей. Езжу на сафари в Африку. Дней через десять собрался на Байкал, на охоту за горными архарами. Никакого комплекса, никаких страданий. Чертовски рад тебя видеть, Юра. За тебя!

Он наполнил рюмку Ратникова, так что водка хлынула через край. Выпил залпом, задыхаясь от огня, что пролился в него из рюмки и встретился с пламенем, которое изнутри сжигало его. — Ну а ты? Ты-то как строил двигатель «пятого поколения»?

Ратников был оглушен признаниями Шершнева, испытывал отторжение, чувство опасности. Но постепенно, после выпитой рюмки, после виноватой улыбки друга, после нескольких искренних умных вопросов, он увлекся и стал говорить. О том, о чем не уставал рассказывать, исповедоваться, что не сходило с уст, не оставляло ум, являлось содержанием его проповедей, раздумий, яростных деяний.

— Кто строит этот двигатель, обеспечивающий безопасность страны? Может быть, государство? Может быть, ко мне обратились Президент и Премьер? «Ратников, выручай, матушка Россия в опасности! Отстает в вооружениях, плетется далеко за Америкой, в хвосте у Китая и Индии!» Нет, этот двигатель задумал я, он родился вот здесь, — Ратников стукнул себя в сердце, — Чиновники — тупицы. Генералы, как сонные рыбы. Никому ничего не надо. Никто не думает о стране. Только «пилят» бюджетные деньги. Мы, простые русские люди, взяли на себя функцию государства. На свои собственные деньги создаем русскую авиацию будущего. Вот в чем уникальность этого двигателя. Он демонстрирует не просто новейшую техническую конструкцию. Он демонстрирует новую конструкцию страны, где главной силой выступает патриотический предприниматель. Я, Ратников, Божьей милостью, новый русский промышленник и созидатель…

Он говорил страстно, не столько сидящему напротив Шершневу, сколько другому слушателю, незримо присутствующему за столом, с кем вел непрерывный спор, вступал в нескончаемую полемику. Абажур лампы переливался стеклами. Из стеклянных фрагментов складывались фигуры, будто лампа играла с ним, создавая сказочные образы, — животных, богатырей, танцующих женщин. Или это он сам ударами зрачков менял цветную мозаику, выкладывая изображения. Сейчас он видел красного, поднявшегося в рост медведя, с которым сразился синий охотник, держа рогатину.

— За эти годы я приобрел квалификацию Начальника Генерального штаба, изучая карту будущих военных конфликтов, разгадывая грядущие военные операции, типы вооружений, системы управления боем. Я чувствовал себя Министром иностранных дел, выбирая финансовых партнеров в Японии, Италии и Германии, интриговал, закупая станки, скрывая их истинное применение. Я стал банкиром, не хуже Сороса, овладевая кредитными операциями, предвидя курсы валют, набирая кредиты под будущий военный заказ, который обещает принести заводу гигантские прибыли. Я стал первоклассным менеджером, собрав под своим крылом несколько конструкторских бюро, первоклассных конструкторов, опытные производства, разветвленные цепочки смежников, разбросанных от Смоленска до Владивостока. Я действовал, как министр труда, обеспечивая рабочим и инженерам первоклассные условия работы, давал им квартиры, заботился об их женах, детях, престарелых родителях, освобождая их от этих забот, направляя их всецело в работу…

В абажуре мчалась зеленая лошадь с розовой развеянной гривой, и на ней, раскрыв руки, летела наездница, то ли циркачка, то ли амазонка, и обе они, изумрудная лошадь и розовая скакунья, были готовы исчезнуть, как миражи.

— Что они думают там, в Кремле, откладывая и откладывая оборонный заказ? Они надеются на ядерную компоненту, которая сгнивает на глазах? Устаревают мобильные ракетные установки, их все до одной перехватят американские антиракеты. Подводные лодки уже не выходят в мировой океан, стареют у пирсов, — отличная мишень для сверхточного оружия американцев. Стратегические бомбардировщики едва ли долетят до полюса, такие старые, изношенные у них двигатели. Нас даже не надо бомбить. Нашего Президента пригласят в Неваду и покажут, как действует неядерные сверхскоростные ракеты, управляемые космическими группировками. От таких ракет не спасется ни одна наша шахта, ни одна установка. Такая ракета может влететь в кабинет Кремля и выбить Президенту хоть правый, хоть левый глаз. И он вынужден будет без боя отдать Сибирь и Приморье, Уренгой и Штокмановское месторождение, все углеводороды, редкоземельные металлы, алмазы. Разве в Кремле не знают об этом? Или знают и просто сдают страну, уже давно за спиной народа подписали капитуляцию?…

Стекла в абажуре затрепетали, лошадь и наездница исчезли, а вместо них возник странный лик, — лысая золотая голова, фиолетовый нос и алая, всклокоченная борода. Рассерженный Лев Толстой, которого отлучают от церкви.

— Кто там, в Кремле и правительстве? Воры? Предатели? Круглые дураки? Не могу так думать, потому что пол года назад на завод приезжал Премьер. Три часа я его водил по цехам, показывал конструкторское бюро, побывали на испытательном стенде. Он сказал: «Я не представлял, что в современной России существуют такие заводы. Подобных я не видал за границей. Благодарю вас, Юрий Данилович, от имени Правительства. Вы совершили подвиг во имя Родины. Ждите военный заказ». Вот я и жду. И сколько еще буду ждать? Неужели слова Премьера — блеф, как и все другое? …

Лев Толстой превратился в дерево с круглой кроной, одна половина которого была лунно-жемчужной, а другая лазурно-голубой. Под деревом сидел восточный мудрец в белой чалме, без рук, в полосатом халате.

— Я вложил в завод громадные деньги. В сто раз повысил его капитализацию. Теперь, когда двигатель готов, его можно ставить на истребитель. Оснащать новыми машинами полки. Сюда вместе с заказом придут гигантские деньги. И мы их снова вложим в производство, создадим империю русского моторостроения. Мы, русские, — лучшие изобретатели и конструкторы. Мы создадим лучший самолет, лучшую военную авиацию. Мы одержим Русскую Победу, обеспечим России достойное место в мире. Помоги мне со своей корпорацией. Давай, как в юности, сложим наши усилия. Включайся в сражение за русское будущее! …

Он чувствовал, как лицо горит, словно он смотрит в растворенную печь. Зрачки играли, и цветные изображения сменяли друг друга, будто он вращал перед глазами калейдоскоп. Он требовательно, жадно тянулся к другу, вовлекая его в свою ослепительную мечту, веря, что тот, как в юности, пойдет за ним. Спустя двадцать лет, искушенные, наделенные драгоценным опытом, они сложат его для достижения заветной цели.

Шершнев поднял на Ратникова спокойные холодные глаза, в которых остановилась игра света, и рыже-зеленые колечки зрачков слились в серо-стальную нарезку ствола. Медленно произнес:

— Отдай завод.

— Что ты сказал? — не расслышал Ратников, все еще продолжая жаркую мысль, стремись воспламенить друга.

— Я сказал, отдай завод.

— Как отдать? Что ты имеешь в виду?

— Не более того, что сказал. Я приехал по поручению высшего руководства, чтобы убедить тебя добровольно, без лишней шумихи, отдать завод. Ты добровольно передашь свои акции в собственность корпорации, оставив себе десять процентов, что, согласись, вполне достаточно для безбедного существования до конца твоих дней. Я привез с собой юристов. Мы можем хоть сейчас переоформить собственника, переписать уставные документы, юридически оформить сделку.