Чтение онлайн

Он замолчал, кажется, решив, что дал исчерпывающую картину.

— Ещё, ещё говори! — почти кричал я. — Сам-то Лука, какой он?

— Лука… Он там лежит. Конечно, лежит, — а ты как думал? Не врёт народ, оказывается! Сам себе не верю!..

— Да Лука-то как выглядит?!

— Как выглядит?! Обыкновенно! Как человек! Что тут говорить, не понимаю… Ну, лежит, старик такой… Ну, что ещё сказать? Ты у Олега Васильевича спроси: он мастер рассказывать, а я-то что? Олег Васильевич тебе всё объяснит, разложит по полочкам… Умнейший человек! Ох, счастье-то мне привалило: внукам буду рассказывать…

— Эй, собеседники! — властно крикнул Ньюкантри с дальнего сиденья. — Хватит уже! Растарабанились, как две бабы… Потом пообщаетесь! Серя, подойди-ка сюда, — чего скажу!..

Я послушно подошёл к Олегу.

— Слышь, Серя! — добродушно усмехнулся он. — Спасибо, брат, спас ты меня, объявляю благодарность!.. Н-да… Значит, досталось тебе вчера? Ну, ничего, ничего: до свадьбы — (тут он всхохотнул и ткнул меня кулаком под рёбра, прямо в сгусток синяков) — до свадьбы заживёт! Ты уверен, что они уехали? Ну, ничего, пускай ездят, пускай ищут… Не найдут, не беспокойся! Я знаешь, где спрятал золотой футляр? И первичную рукопись тоже?.. Открою тебе тайну, знаю, что ты не выдашь… У вашего Луки, в пещере!

Он залился довольным хихиканьем.

— Прямо там, под саркофагом! Потихоньку! Даже Костя твой, Череп-то, не заметил ничего. И знаешь… — он подтянулся к моему уху и зашептал на весь Стрельцов: — Я же пещеру-то запечатал! Ага! Замуровал вашего Луку! Теперь туда никто не войдёт!

— Как замуровал?

— А вот так — заклинанием! Там же, в первичной-то рукописи есть особое заклинание для запечатывания дверей… Я его, конечно, в переводе прочитал, по-русски, но это не важно. Как мне в голову такая светлая мысль пришла — сам не пойму! Был, наверное, момент соединения с Высшим космическим разумом. Но теперь уж всё! Теперь пещера навсегда закрыта! Понял, да? Ты там бывал уже? Заходил туда раньше? Нет? Ну, теперь уж не войдёшь, — опоздал, браток! Ну, ладно, пока-пока! Пора нам в путь! Эй, Череп! Трогай, Костя-Константин!

Костя испуганно подпрыгнул на сиденье, вытаращил глаза в панике, вцепился в баранку и газанул так, что Нива в секунду сгинула с моих глаз, — я даже понять не успел, куда она исчезла. Всё. Был Новосёлов — и нет Новосёлова. Я стоял один на перекрёстке.

Итак, подведём итог. Татьяну я потерял навсегда. Потерял я и Надежду. Глупый каламбур, но и надежду я тоже потерял: отныне в жизни мне ничего ниоткуда не светило. Я даже не мог повторить эти гордые слова — «Переквалифицируюсь в управдомы!» — потому что я и так ни чем от управдома не отличался: унылый писака в затхлом строительном журнале. Я мог бы стать злодеем: убийцей и предателем. Я ими не стал. У меня была отличная возможность проявить героизм, — но и это, почему-то не вышло, хотя все действия в этом направлении проводились в строгом соответствии с инструкцией.

…Теперь представьте себе картину: Раскольников с топором под мышкой приходит к процентщице, но уже у двери вдруг выбрасывает к лешему топор, и дарит старухе все свои скудные сбережения, все до копейки, безвозмездно, и целует ручки, прося не побрезговать скудной лептой… Наверное, самого Достоевского стошнило бы от такого сюжета…

Я подарил Новосёлову жизнь, любовь и надежду, а сам остался ни с чем.

Тем же вечером я сидел на отцовской даче; отец писал натюрморт — гору немытой посуды на кухонном столе, а я в большой комнате, в кресле-качалке, погружённый в печальное отупение, бессмысленно листал огромный том антологии поэтов Серебряного века. Иллюстрации для этого издания сделал некогда лучший друг отца, ныне покойный стрельцовский художник, — и мне его иллюстрации не нравились решительно: на скорую руку состряпанные перепевы Бердслея. Я перелистывал страницу за страницей, с удивлением отмечая, сколько, оказывается, стихотворцев наплодил Серебряный век, — мне и половина не известна… Вот этот, например, называвший себя Деметрием, — просто Деметрием, без фамилии. Сей Деметрий (1895–1926), «представитель небольшой группы футуро-символистов, некоторое время существовавшей в г. Ярославле», был представлен только одним стихотворением, — вот оно:

Я захлопнул антологию, и некоторое время сидел, вцепившись пальцами в этот огромный, чёрный том, — ни дать ни взять, чернокнижник со злобно перекошенной рожей, — повторяя про себя: «А мы с тобой, остаёмся здесь, на земле остаёмся мы!..» Минут через пятнадцать такой медитации, я отшвырнул антологию, решительно направился в соседнюю комнату, вырыл из стопки холстов тот самый портрет Луки и пристально уставился в лицо спящего монаха, говоря:

— Как же так? Почему ты мне не помог? Я — местный, я твой земляк, я твой потомок, я в детстве полжизни отдал бы, лишь бы найти твою пещеру! Я имею на это право! Я — это сам Стрельцов! А ты? Ты никогда не позволил мне и глазком на тебя взглянуть! Ты увёл у меня жену: ты, ты, не отпирайся, — она именно в Стрельцов от меня уехала, — не в Нью-Йорк, не в Париж, не в Кострому и не в Урюпинск, а сюда, под твоё крылышко! И ты вторично увёл её от меня, ты отдал её этому… этому… И не позволил мне пальцем его тронуть! Мы, стало быть, остаёмся здесь, а он, стало быть, устремляется в Эмпирей? Я отказываюсь тебя понимать! Да, это ты, ты надоумил меня пожертвовать собой! Он тебя заклял! — подумайте только! Он знает заклинание!.. И мне, стало быть, уже никогда к тебе не проникнуть!.. И ты, наверное, думаешь, что я буду умолять тебя о встрече, — так, что ли? Не дождёшься. Я сейчас найду это заклинание и действительно запру тебя в твоей пещере, — и если я запру, то ты и в самом деле не выберешься оттуда никогда, — потому что я имею на это право. Я — твой внук, я, а не он! Если ты внука не пустил к себе, — и никто больше в твою пещеру не войдёт.

Старец на холсте выслушал мои вопли с безмятежной и мудрой улыбкой на сухих, тонких губах.

Я побежал в соседнюю комнату, достал пачку листов с ньюкантриевской поэмой, лихорадочно перебрал их, нашёл то, что искал. Увы, заклинание существовало. Я пробежал его глазами, на мгновенье замер от страха, вновь, как и в тот миг, когда я сдавал Ньюкантри его преследователям, чувствуя, что совершаю непоправимое, — потом вернулся к портрету и громко, отчётливо прочёл:

Я очень торжественно прочитал это, стоя перед картиной, потом почувствовал на себе взгляд, обернулся и увидел отца… Он смотрел на меня испуганно, он тянул ко мне руку, точно пытался остановить, — но что теперь руки-то тянуть? Дело сделано: я прочитал заклинание вторично, если не перед подлинным Лукой, то перед замечательной отцовской картиной, которая, несомненно, правдивее, чем сама жизнь. Теперь пещера Луки запечатана дважды. И повесть моя на этом кончается.

Ещё неделю я пожил у отца. Он, видя мою чрезвычайную подавленность, расщедрился и сделал для меня копию «Луки». Хотел сделать и копию Танькиного портрета, но я решительно отказался.

С «Лукой» подмышкой я вернулся в Питер, повесил картину на стену, возле окна, и с тех пор наше рыженькое Автово кажется мне пригородом Стрельцова. И если для всего мира пещера Луки навечно запечатана, то для меня она — навечно открыта. Не этого ли я добивался?

Ньюкантри я больше не видел. Что с ним стало? С ним и с Надеждой… Может быть, они живут теперь в Южной Америке, в тихом пригороде Буэнос-Айреса, среди потомков русских белогвардейцев и немецких нацистов… А может быть неуловимые мстители настигли их в дороге? Крошку-Надежду они, конечно, не тронули, но Олега… Нет, ничего не знаю, и гадать не хочу.