Чтение онлайн

Одного из них, Славу Бургункера, я раньше уже видел на каких-то литературных мероприятиях. Он был сильно пьян и сразу же всем своим грузным туловищем привалился к дверному косяку. Грязная тельняшка неопрятно обтягивала выпиравший живот. Бургункер пьяно жмурился и все время растирал лицо огромной лапой как большой невыспавшийся кот, который только что проснулся и принялся лениво умываться.

Двух его друзей мне прежде видеть не приходилось. Один, что помоложе, смотрелся устрашающе: худой верзила с наголо выбритым черепом. Он исподлобья обшаривал тяжелыми пьяными глазами зал, словно решал, кому бы тут начистить харю, и сутуло раскачивался над своим приятелем. Тот был пониже ростом, постарше и выглядел из всей этой троицы самым пьяным и агрессивным, несмотря на ухоженную бородку и очки. Иногда он мутно вглядывался в лица своих друзей, будто силился понять, они ли это еще перед ним или к нему уже подошли какие-то другие люди.

Все трое, немного помолчав, принялись разговаривать. Сначала тихо, вполголоса, но потом все громче и громче. Из зала на них стали оборачиваться.

— Гляди! — шепнул мне прозаик Ваня Костенко, сидевший слева. — Славик Бургункер своих братков привел. Специально привел, чтобы скандал учинить. Такой… знаешь… кинический жест.

Лисицкий тем временем продолжал свою речь. Он говорил о московском философе, которому вручали премию. Говорил подробно, обстоятельно, не упуская детали, и вдруг назвал имя одного русского мистика.

Это почему-то вызвало среди братков-киников хохот.

— Гондон! — громко сказал один из них на весь зал.

Часть литературной публики повернулась на голос.

Приятель Славы Бургункера, тот, что в очках и постарше, ожесточенно втолковывал бритоголовому какую-то мысль. В ответ бритоголовый рассеянно улыбался и неопределенно кивал головой.

— Гондон! — убежденно повторил его собеседник. — Да я вам точно говорю…

— Гондон! — громко подтвердил Бургункер. Лисицкий на секунду прервался.

— Саша, Слава! Я попросил бы… — вежливо попросил он, но «Саша» и «Слава» даже не повернулись в его сторону и продолжали разговор. Зато бритоголовый хохотнул, придвинулся к друзьям и громко сказал:

— Слышите? Слава и Саша? А ко мне здесь уже не обращаются. Меня тут, значит, типа, нет?

— Гондон! — упрямо продолжал гнуть свое браток «Саша».

— Тихо вы! — ожесточенно цыкнула на смутьянов пожилая правозащитница Фирсова. — Мешаете слушать!

«Саша» изумленно воззрился на Фирсову, сделал страшные глаза и, округлив рот, прижал к нему указательный палец. А потом прошипел на весь зал:

— Тс-с-с, бабуля!

Он повернулся к бритоголовому и заявил:

— Мишаня! Веди себя хорошо! Ясно? А то этому бабуину в пятом ряду из-за тебя не слышно!

Больше им замечаний делать не решились. Никто не хотел связываться. Все только косились в сторону «братков», но сидели и помалкивали. Потом я увидел, как со своего места поднялась вдова поэта Брискина, худенькая маленькая женщина, лет пятидесяти. Она схватила обоих «братков» за локти, сердито заговорила с ними и стала выталкивать их в коридор. Слава Бургункер тут же сделал вид, что ни к этим людям, ни к этой сцене он не имеет ни малейшего отношения. А нарушители спокойствия, подталкиваемые вдовой Брискина, вместе с ней исчезли за дверью.

Снова я их увидел уже на фуршете. Бритоголовый Мишаня облюбовал себе место возле окна. Он сидел на подоконнике и молча пил водку, изредка бросая угрюмый взгляд на публику. Зато его приятель Саша никак не мог угомониться. Его мотало туда-сюда по залу как оторванный буй во время сильного шторма. Все расступались, когда он появлялся рядом, и, пропуская его, прижимались к стенам.

Люся ушла с кем-то курить, а я остался в компании Игоря Молоткова, кудрявого филолога. Игорь Молотков везде представлялся марксистом и сотрудничал с газетой левых интеллектуалов «Кто виноват?» В тот раз Молотков подробно рассказывал мне, как недавно втихаря от коллег, договорился с ректором своего вуза, чтобы ему зарплату платили побольше.

— И еще грант хороший удалось отжать! — хвастался Молотков. — Дело было так..

Я старательно притворялся, что его слушаю, но на самом деле испуганно следил за тем, что вытворял пьяный «браток» Саша. Тот внезапно очутился рядом с нами и с размаху обнял сразу двух девушек.

— Девчонки! Дев-чонки! — с усилием произнес он и дыхнул одной из них в лицо перегаром.

Та поморщилась. — Поех-хали с нами, а? Поехали, кому говорю!

«Девчонки» силились вывернуться из его пьяных объятий, но тут браток Саша, увидев кого-то в глубине зала, сам вдруг оттолкнул их и закричал что есть мочи:

— Браш! Браш! Стоять, блядь, на месте! Завалю как носорога!

Тот, кого он называл «Брашем», оказался смуглым лысеющим мужчиной небольшого роста. Увидев, что к нему, расталкивая публику, рвется пьяный хулиган, «Браш» повел себя очень решительно. Он поставил на стол стопку с водкой и принял боксерскую стойку, приготовившись отразить нападение.

— Уймите же их, наконец! — надрывно раздался чей-то женский голос. Но хулиган уже обнимался с «Брашем» и гладил его по лысой макушке.

— Браш… Браш… хороший мой… ты один тут, — приговаривал он и, встревожено оглянувшись, удивился: — А где девчонки?

— Девчонки где? — строго спросил он ветхую старушку на костылях. Та испуганно дернулась в сторону.

Тут же, забыв о девчонках, о старушке, он снова повернулся к Брашу.

Люся подошла ко мне и попросила номерок от гардероба. Она уезжает с критиком Будкиным. Ей нужно забрать пальто.

«Ну и черт с ней! — подумал я, протягивая ей номерок. — Пусть катится, куда хочет. Все равно, пора уже менять свою жизнь». Я словно очнулся. Молотков по-прежнему продолжал что-то рассказывать. Теперь уже про то, как декан пригласил его в свой кабинет, угостил сигаретой и предложил выпить виски.

Через полчаса фуршет закончился. Мы вышли на улицу с поэтом Ваней Костенко. Филолог Молотков застрял в туалете, и мы решили его не ждать. Начиналась зима. Снег еще не выпал, но уже подмораживало. Неподалеку стояла машина, в которую Браш и бритоголовый Мишаня пытались усадить буйного Сашу.

— Ни хуя не поеду! — упрямился он. — Браш, руки отпусти, да?

Мы с Ваней Костенко прошли мимо.

— Видал? — повернул ко мне лицо Костенко. — Вот хулиганы! А бритый этот, наверное, вообще какой-нибудь скинхед!

Костенко ошибся или наврал мне тогда. Это были не хулиганы, а издатели Александр Ванин и Михаил Сумин. Я с ними потом познакомился. Тихие, интеллигентные люди. Живут в Москве. Издают книги. Просто в тот раз выпили больше, чем следовало, и немного пошумели. А у меня воображение разыгралось.

Меня уже давно не покидает ощущение, что жизнь абсурдна и несправедлива. Вот, к примеру, все мы знаем, что героев и храбрецов обязательно чем-нибудь награждают. Орденами, медалями или удачей. Теперь посудите сами. Мой папа в детстве был очень смелым. И никого не боялся. Даже хулигана Фрей-зона. Однако папу ничем не наградили. А меня, страшного труса, боявшегося даже кошек, почему-то наградили. Большой медалью об окончании детского сада.