Чтение онлайн

В детском саду во время тихого часа я никогда не мог уснуть. Просто лежал под одеялом, закрывшись с головой, и наслаждался покоем. Мне нравилось вот так просто лежать и в обступившей тишине выкапывать тишину уже свою, не тревожась о том, что ее кто-нибудь проткнет острым взвизгом. Вокруг обычно уже спали. Ряды раскладушек сохраняли строгий порядок как линии боевых кораблей, замерших перед большим сражением. Этот мир обретал величие в состоянии безмятежного бездействия или сна. С его пробуждением величие исчезало, оставляя резкий запах туалета.

Когда тихий час заканчивался и воспитательница Лариса Пална приходила нас будить, всякий раз выяснялось, что Аня Шамаева во сне описалась. Лариса Пална принималась ее ругать; Аня громко плакала, а потом, роняя слезы, шла за Ларисой Палной в ванную, обещая, что больше никогда, никогда так не будет делать. Но на следующий день все повторялось заново.

— Ты же мне слово давала! При всех! — честила ее Лариса Пална.

Аня стояла перед ней и снова плакала, а потом покорно шла в ванную. Мы так привыкли к этим сценам, которые разыгрывались изо дня в день одинаково, что без них уже плохо представляли себе жизнь в детском саду.

— Аня Шамаева опять описалась! — гордо докладывал я маме, когда она приходила меня забирать.

Впрочем, однажды Лариса Пална перед самым тихим часом, уже заранее разозлившись, поставила около Аниной раскладушки ночной горшок и в сердцах сказала:

— Может, хоть это поможет?!

Скоро она удалилась, задвинув шторы и шикнув на прощанье:

— И чтоб тихо тут у меня было!

А мы почему-то странно оживились, и через какое-то время по рядам раскладушек начал шелестеть шепот, постепенно усиливавшийся. Вскоре стало ясно, что не спит никто.

— Так нечестно! — сказала громко Юля Мотина. — Что у Шамаевой отдельный горшок! Я тоже, может, хочу на горшок, а не в туалет!

— Нечестно! — приподнялся на своей кровати Максим Румянцев. — Я тогда — за Мотиной!

— А я — следующий! — крикнул еще кто-то. Теперь уже точно нам было не до сна. Все по очереди подходили к горшку Ани Шамаевой и делали свои дела. Очень дисциплинированно. Каждый терпеливо дожидался своей очереди. Это продолжалось довольно долго, почти все то время, что длился тихий час.

Игорек Князев — его раскладушка стояла рядом с моей — отнесся ко всему происходящему с удивительным равнодушием. Но под конец, уже после всех, он тоже сходил к горшку Шамаевой и, вернувшись, сказал мне, что там уже переполнено.

Потом пришла Лариса Пална и громким голосом велела нам всем подыматься. Мы начали вылезать из своих постелей. И вдруг глаза нашей воспитательницы сделались страшными и она, резко вздохнув, ахнула.

— Эт-то что еще за такое? Да как вы?.. Кто последний ходил?

Мы молчали.

Потом кто-то из девчонок неуверенно пискнул:

— Князев!

— Ах, Князев! — Лариса Пална выцепила его глазами и злорадно усмехнулась. — Я так и знала! А ну иди сюда, сию же минуту!

Откуда Лариса Пална могла знать, что Князев пописает в горшок Ани Шамаевой последним, я не понимал. Я даже не понимал, почему во всем оказался виноват именно он.

— Кто ж еще такую пакость мог придумать? — сверлила Князева глазами Лариса Пална. — А ну, сюда иди! Кому сказано!

Но Князев стоял возле своей раскладушки и не двигался с места. Лариса Пална, закусив губу, как она всегда делала, кинулась к нам и, схватив его за руку, потащила к кровати Шамаевой. Там она развернула его, ткнула вниз пальцем и приказала:

— Немедленно вынеси в туалет!

Князев нагнулся к горшку.

— Да не расплескай, смотри! Горе луковое! А то сейчас с тряпкой у меня будешь тут ползать!

Князев поднял переполненный горшок двумя руками и понес его в туалет.

— Астафацуров, дверь ему открой, слышишь или нет! — крикнула Лариса Пална.

Князев тем временем справился с дверью туалета сам и исчез за ней, сердито буркнув:

— Не надо мне!

— Всем одеваться! — объявила Лариса Пална. — Скоро полдник!

Потом она скептически посмотрела на стоящую рядом Шамаеву, приподняла одеяло на ее постели и устало вздохнула:

— Одно радует, хоть Шамаева опять не описалась…

Дети часто кажутся глупыми и неуклюжими. Особенно на фоне взрослых. Правда, взрослые на фоне детей смотрятся ничуть не лучше. Это словно в клетку с дрессированными мартышками запустили мартышек еще не выдрессированных. Поднимается дикая чехарда и становится решительно непонятно, кого тут дрессировали, а кого — еще нет, кто — взрослый, а кто ребенок.

Только два дня назад я наблюдал забавную сцену.

Стою в супермаркете возле хлебного отдела.

Мимо меня лохматая бабка тащит мальчишку лет пяти. Совершеннейшего ангелочка. Мальчишка упирается и плачет:

— Баб, ну, баб, купи жувачку!

Бабушка, поравнявшись со мной, останавливается и резким движением разворачивает внука лицом к себе.

— Жувачку? — громко спрашивает она. — Вчера жевали!

И тащит его дальше.

Или вот, например, неделю назад. У дверей того же супермаркета пожилая тетка о чем-то судачит с грузной дамой. Та держит за руку мальчика, тоже лет пяти-шести. Тяжелую сумку с продуктами поставила на землю. Ребенку надоедает стоять без дела. Он вырывается из маминой руки, садится верхом на сумку, как на коня, и делает вид, что скачет.

— Ой! — вдруг умиляется мальчику пожилая тетка, будто только что его заметила. — Какой хорошенький! А как тебя зовут?

Грузная мамаша, улыбаясь, оборачивается на сына, и ее лицо тут же делается свирепым.

— Дегенерат его зовут! — кричит она и за шиворот стаскивает ребенка со своей сумки. — Дегенерат! Все продукты мне передавил!

Неужели я когда-то был одним из таких детей? Я снимаю телефонную трубку и набираю номер отца, чтобы раз и навсегда все выяснить.

— Что-что? — удивляется он. — Твой детский сад? Помню ли я?

Отец ядовито смеется.

— Еще как помню! Это было одно расстройство, когда я туда приходил на тебя, балбеса, полюбоваться.

— Почему расстройство? — мне обидно, но даже как-то интересно.

— Ты знаешь, — начинает папа и все больше воодушевляется. — Ты казался очень тупым даже на фоне той жизнерадостной тупости, которая там царила, на фоне этого Антона Коптюка, на фоне ваших дур-воспитательниц. И очень меня расстраивал!

— Да?

— Приходишь на какой-нибудь ваш дурацкий утренник, — тут папа вздыхает. — Садишься. Все дети идут строем, причесанные, девочки в платьицах, у мальчиков аккуратно рубашки в штаны заправлены. Приятно посмотреть.