Чтение онлайн

– Я буду жить здесь, – сказал Отар брату, – в горах, чтобы меня никто не беспокоил. За моим домом в Афоне присматривай ты, можешь сдавать его курортникам, а можешь жить в нем сам, но не продавай. Принесешь мне ружье, патроны, нож и кое-что из посуды.

И стал Отар жить в домике в горах. Он поставил головы жены и ее любовника на грубую деревянную полку так, чтобы пламя, горевшее в очаге, освещало их по вечерам.

Он сидел и долгими вечерами разговаривал с высушенной головой жены. Ни милиция, ни знакомые, ни бывшие сослуживцы не беспокоили его. Он впускал в дом лишь братьев. Некоторые в Новом Афоне даже стали забывать, как выглядит Отар. Он превратился в местную легенду, такую же далекую и не правдоподобную, как появление иконы Матери Божией Иверской на Святой горе.

Так бы и тянулась спокойная и размеренная жизнь четырех братьев от сезона к сезону, не начнись война. Один из братьев перебрался в Сочи, второй – в Ростов, младшие, разжившись оружием, ушли в партизаны.

В то время и пролегла непреодолимая граница между абхазами и грузинами. Год-два в партизанском отряде еще надеялись, что грузинские войска вернутся, но потом стало ясно – если это и случится, то не скоро. Люди разбегались, осталось лишь шесть человек, воюющих скорее по привычке, чем из убеждений. Единственным местом, где они могли чувствовать себя в относительной безопасности, был дом Отара, куда не рисковал заходить никто из абхазов.

– А, это вы? – не оборачиваясь, проронил Отар, когда дверь в доме скрипнула и появились два его брата-партизана с приятелями. Все пришельцы, кроме одного, бородатые, грязные, уставшие. Лишь младший брат Отара, Давид, был выбрит, он пришел к брату в чистых черных штанах, модельных ботинках и в белой рубашке.

Покосившись на засушенные головы, Давид присел к столу, автомат с пристегнутым рожком поставил у стены.

– Как живешь, Отар?

– Все так же. Для меня ничего не меняется, – глядя в огонь, отвечал старший брат.

По невеселому виду пришедших Отар понял: дела у них идут ни к черту.

– Как война?

– Никак! – Давид зло ударил ладонью по столу.

– Если никак, то и воевать не надо.

– Как ты можешь такое говорить?! В моем доме в Новом Афоне живут чужие люди!

– А в моем? – спокойно напомнил Отар.

– Твой дом стоит пустым, все его обходят стороной.

– Вы уже не воины, если враги не боятся занимать ваши дома, – сказал Отар.

– А кто же?

– Вы разбойники! – и он усмехнулся. – Корову убить, свинью украсть – это вы можете, но не способны на большее!

– Наши еще вернутся!

– Не знаю, – покачал головой Отар.

– Я думаю, средние братья правильно сделали, что уехали отсюда.

– Ты их давно видел?!

– Я собираюсь в Сочи.

– Навсегда?

– Нет, повидать Тосо.

– Что ж, я думаю, он подыщет тебе работу. Давид опустил голову:

– Брат, я бы уехал отсюда, но для этого нужны деньги, здесь их не найдешь.

– Деньги… – задумчиво проговорил Отар. – Я бы тебе дал денег, но их у меня нет. Мне они уже давно не нужны.

– Я не хочу оставлять тебя, – тихо проговорил Давид.

– Я не гоню, можешь – оставайся! Нет – уезжай! Я привык жить один!

– Мне нужен совет старшего.

Отар нагнулся и подбросил в пылающий очаг еще несколько выбеленных дождями коряг. Огонь вспыхнул сильнее, тени заплясали на высушенных человеческих головах.

– Жены у меня нет, – почти беззвучно произнес старший брат, – поэтому есть готовьте себе сами. Это и ваш дом.

Пока мужчины ели, Отар вышел во двор. С топором в руке он поправлял изгородь, которую подрыли дикие свиньи.

Давид вышел из дома, в руке он держал кусок холодного бараньего мяса и ломоть черствого хлеба. Он многое хотел сказать брату, но боялся признаться в своей слабости. Воевать ему было уже невмоготу. Он чувствовал, что Отар прав, из воина он превратился в разбойника, и произошло это незаметно. Чтобы добывать оружие и патроны, пришлось связаться с сочинскими бандитами. Сначала еще водились деньги, но потом и они перестали поступать из Тбилиси, расплачиваться приходилось услугами. Давид понимал, что погряз окончательно. Единственное, что могло спасти его, это деньги на отъезд.

– Наверное, все же я уеду, – сказал он.

– Правильно сделаешь, – постукивая топором по ржавому согнутому гвоздю, выпрямляя его на камне, отвечал Отар.

– Но это произойдет не сейчас, позже, я обязательно зайду к тебе перед отъездом.

– И это правильно, – отвечал старший брат. Он выпрямился и посмотрел вдаль. Между двумя поросшими лесом горами виднелись город, море.

– Ты знаешь, сколько я уже не был там?! Давно. С того самого дня, как вернулся из заключения. Когда побудешь в тюрьме, на зоне, поймешь, что лучше жить одному и не видеть людей. Передай от меня привет Тосо.

– Я если получится…

– Не возвращайся, здесь для нас все кончено! И друзьям своим скажи… Ты помоложе, у тебя получится начать жизнь заново.

«Деньги, – подумал Давид, – для этого мне нужны деньги.»

В душе младший брат позавидовал старшему. Тот мог позволить себе жить независимо, жить своей, не чужой жизнью.

– Вина у меня нет, – усмехнулся Отар. – На этой стороне горы солнце бывает только вечером, виноград не вызревает… Раньше хоть вы вино приносили. Теперь уже и этого нет… Ты-то сам давно был в Новом Афоне?

– Месяц тому назад, ночью. Стоял возле своего дома, смотрел на чужую жизнь.

– Земля не может стоять пустой, – проговорил Отар, вбивая в жердь выровненный гвоздь, – ты ее бросил, пришли другие люди.

Давид оставил друзей в доме, а сам ушел, когда солнце уже коснулось моря.

Назавтра к полудню он объявился по ту сторону реки Псоу, отделяющей Россию от Абхазии. В кармане у него лежал российский паспорт, самый что ни на есть настоящий, купленный за 400 долларов. Милиция в Сочи и Адлере, в отличие от московской, умела отличать грузин от чеченов.

Поэтому Давида никто не останавливал, он спокойно добрался до аэропорта, где работал автодиспетчером его брат Тосо, и позвонил из автомата. Ответил сам Тосо.

– Давненько ты не объявлялся, Давид!

– Привет тебе от братьев. Найдешь время посидеть со мной?

– Конечно, ты где?

– Возле заправки, у телефона-автомата.

– Жди, скоро подойду.

Давид стал возле проходной, смотрел на здание из белого силикатного кирпича, в котором располагался кабинет Тосо.

«Чего он медлит? – думал Давид, – дела наверное.»