Чтение онлайн

Да лучше бы меня повесили на первом попавшемся дереве! Я не хотел встречаться с отцом. В память навеки впечаталась картина, как отец валяется на пороге лавки Шрибера. Но я помнил также и о многом хорошем, что он сделал, и эти воспоминания уравновешивали друг друга. Я не хотел, чтобы он видел меня в этом сарае, с мексиканцем-охранником. В первый раз за всё время меня охватило раскаяние за содеянное.

Цыпа приложил руку — это он сообщил отцу. Как-то в припадке меланхолии я доверился ему. Мы были тогда вместе в ночном. Жаркий вечер донимал нас своим тяжёлым дыханием, скот вёл себя беспокойно: бычки сшибались и со скрежетом скрещивали рога. Наконец, нам кое-как удалось угомонить их, и тогда на нас опустилась та необъятная тишина ночи, которая окутывает бескрайние равнины, словно молчание смерти.

Близилась буря. Мы опасались, что скот впадёт в буйство. Мы с Цыпой не сходили с коней, медленно объезжая стадо и приговаривая нараспев, чтобы успокоить его. Издали донеслись раскаты грома. Молния расщепила тьму, жутковатой вспышкой отразившись в бычьих рогах.

Я чувствовал себя одиноким и покинутым, весь во власти дурных предчувствий. Мне хотелось домой. С той поры, как погиб Джим Стентон, я частенько задумывался о возвращении. Я устал от одиночества, устал от всех этих обширных пастбищ. Хотелось узнать, чт'o там с моим отцом и братьями. Я хотел, чтоб они узнали, если я вдруг умру. В эту ночь я и сказал Цыпе, чтобы он написал родственникам моего отца в Чарлстон, штат Вирджиния, если со мной что случится.

Пит стоял и ухмылялся. Никогда ещё в своей жизни я так не сгорал от стыда и унижения. Хотелось бежать куда глаза глядят. Я вышел из тёмного угла, чтобы умолять Пита выпустить меня и… Мой отец, спокойный, добрый, с улыбкой смотрел на меня, протянув руку сквозь прутья решётки <…>

Отец смотрел на меня с таким выражением, словно это он был виновен в трагедии, а не я. Это меня несколько приободрило. И надо сказать, ни слова упрёка я от него не услышал — ни тогда, ни все последующие годы.

Отец тихо и незаметно добился моего освобождения. Тремя днями позже мы с ним покинули Лас Крусес. Мне даже удалось избежать суда. Как выяснилось, отец начал жизнь сначала: выучился на юриста, добился успеха на этот поприще, воссоединился со своими родственниками и поселился в Чарлстоне, штат Вирджиния. Сыновей он послал в Вирджинскую Военную академию. Через четыре года мы с Фрэнком стали юристами. Тогда мне только-только миновало 18.

Должно быть, в самой нашей натуре таилось нечто неустойчивое и безрассудное, поскольку наша жизнь никогда не шла ровно да гладко: удачи и неудачи, подъёмы и спады сменяли друг друга беспрерывной чередой. Похоже, если удача шла нам в руки, мы всегда сами от неё отворачивались.

Я окончил колледж в один из таких спадов. Вся семья упаковала свой багаж и переехала в Колдуотер, штат Канзас.

Средний Запад был тогда ещё дикой, новой землёй. Из Канзаса мы опять переехали, взяли участок в Колорадо, построили городишко Бостон, продали городские земельные наделы, выручили 75 000 долларов и потеряли всё в борьбе за право считаться центром округа.

Без гроша в кармане в 1889 году мы двинулись в Оклахому. Тамошние поселенцы все до единого погрязли в страшной нищете. Правительство даже помогало им продуктами. Мы с Фрэнком были неплохими спортсменами и зарабатывали на жизнь, участвуя в соревнованиях по кроссу на сверхдлинные дистанции.

Но тут в нашей судьбе снова наметился очередной подъём, и он занёс нашего отца в округ Вудворд, куда губернатор Ренфро назначил его судьёй. Джон и Эд открыли адвокатскую практику в окружном центре, городке с тем же названием. Я был выбран окружным атторнеем в Эль Рено. Фрэнк получил должность заместителя секретаря суда в Денвере.

Теперь мы взлетели на гребень волны. Судья Дженнингс стал весьма видной фигурой в местном обществе. Его переизбрали почти единогласно. Джон и Эд были поверенными во всех значительных судебных делах. Отец построил прекрасный дом и завёл кругленький счёт в банке. Мы на всех парах летели к процветанию, когда вдруг на нашем пути, будто внезапно выросшая из под земли скала, встало дело Гарста.

Как бурная река прокладывает себе путь в твёрдой скале, так, казалось, многие события моей жизни: выстрел в кабаре в Цинциннати, одиночество в прериях, бесшабашная жизнь на пастбищах — вовлекли нас с Фрэнком в свой водоворот, проложили нам дорогу к грабежу и убийству. Дело Гарста стало предтечей падения.

В то же время, когда мой отец был назначен судьёй, шерифом округа стал Джек Лав. Джек был игроком и репутацию имел незавидную. Заняв должность, он завёл себе милую привычку арестовывать людей, а потом вымогать у них деньги, угрожая тюрьмой. В нём также развилась склонность прибирать к рукам земельные наделы. Таким образом он заграбастал 50 000 акров из собственности штата.

Фрэнк Гарст взял у него эту землю в аренду — под выпас 1700 голов скота. Они сошлись на том, что Гарст заплатит Лаву 3000 долларов. Полученный же им счёт намного превосходил означенную сумму. Гарст отказался платить. Лав подал в суд. Интересы Лава защищал Темпл Хьюстон, поверенным Гарста был мой брат Эд.

Лав заявился к Эду и предложил ему 1000 долларов за то, что тот поможет утопить Гарста. Эд отказался и выиграл дело. Основным доводом защиты стало то, что Лав вообще не имел никаких прав на землю и сам был к ней сбоку припёка.

Бедный-несчастный Лав, плакали его три тысячи долларов. Проигрывать он не любил. Судьба Эда была решена в тот момент, когда он выиграл дело. Лав только дожидался подходящего случая.

И дождался несколькими неделями позже. Я поехал в Вудворд навестить отца. Эд защищал группу ребят, обвинённых в краже со взломом. Обвинителем был Темпл Хьюстон, поверенный Лава. Эд попросил меня быть его ассистентом. Дело оборачивалось против Хьюстона. Атмосфера в зале накалялась. Я выступил с заявлением от имени защиты, и прямо посреди моей речи Хьюстон вскочил, рубанул кулаком о стол и проорал:

— Ваша честь, этот джентльмен ничего не смыслит в законах!

— А вы чёртов лжец, — отвечал я без особого запала, просто констатируя факт.

Это было всё равно что отвесить Хьюстону оплеуху. Он потерял над собой всякий контроль.

— Забери свои слова обратно, ты, чёртов маленький… — он прибавил оскорбительный эпитет и бросился на меня.

Его прямо перекосило от бешенства. Он схватился за свой сорок пятый, а мой в это время был уже направлен прямо ему между глаз. Казалось, будто ярость молниями разлеталась от нас по всему залу. Народ бросился к нам, кто-то выбил у меня из руки шестирязрядник. В этот же момент я увидел, что Хьюстона тоже окружили и забрали у него оружие.

На этом слушание в тот день и закончилось, но накал страстей южан-скотоводов так просто не охладишь. Сделать это могла только кровь. Мы знали — город бурлит, как взбудораженный улей.

Это был единственный раз в моей жизни, когда мне не хотелось сводить счёты с помощью кровопролития. Мы с отцом и обоими братьями отправились в контору Эда. Встревоженное лицо отца словно служило упрёком нашему бурному темпераменту. Он был сломлен: ему казалось, что вся его жизнь, полная труда и лишений, — лишь трагическая ошибка.