Чтение онлайн

— У Салли лицо как у Дианы, — говорил я.

— А я и не знал, что вы знакомы с богиней! — отшучивался Портер, полностью поглощённый удалением пылинки с рукава. — Эта тюремная шерсть такая приставучая, уже не говоря о тюремном муслине. [30]

И представьте — несколькими годами позже я видел этого же самого человека, заходившего в нью-йоркские трущобные забегаловки, и ни одна из подвизающихся там дам не была для Портера особой слишком низкого пошиба — он со всеми, даже с самой последней оборванной каргой обращался почтительно, словно с королевой.

Странно, почему бедствия Салли не вызвали в его душе отклика. Наверно, если бы он увидел её и поговорил с ней, то не остался бы так равнодушен.

Портер понял, что обидел меня, и в своей обычной добродушной манере поторопился исправить содеянное.

— Полковник, пожалуйста, не обижайтесь! Вы меня неправильно поняли. Я не очень внимательно слушал сегодня, потому мои мысли витают далеко отсюда. — Он засмеялся. — Кажется, я был в Мексике, в той блаженной долине, где нам так улыбалось счастье. Полковник, — тут он проказливо прищурился, — как вы думаете, у нас бы получилось вернуть обратно те семь тысяч долларов, что вы уплатили за неё? Видите ли, я немного поиздержался…

Не много нашлось бы людей, кто устоял бы перед обаянием Билла Портера, когда он включал его на полные обороты. Как только я услышал эту тираду, сразу стало ясно, что его что-то грызёт. Он долго и тяжко трудился над одной новеллой; Билли Рейдлер послал её издателю. Она вернулась обратно. Портер прикрывал своё разочарование шуткой:

— Издатель средней руки никогда не поймёт, что ему в руки попала настоящая бомба, пока та не взорвётся. Эти мужланы понятия не имеют, что делать с рассказом, и начинают соображать не прежде, чем его рискнёт выставить его на публику кто-нибудь другой.

— Да они просто полные бестолочи!

Портер прочитал рассказ мне и Билли, и мы послали его в редакцию с сердцами, поющими от полноты чувств. Мы были уверены, что уж в этот-то раз мир узнает, кто такой Билл Портер — как знали это мы.

— Я весьма сожалею о напрасно потраченных марках, которые наш друг Билли был вынужден украсть у государства. Стань этот факт известен широкой общественности — это могло бы подмочить репутацию государственной почтовой службы, отделение каторжная тюрьма, Колумбус, штат Огайо, — отшучивался Портер, но мы-то знали, как он разочарован. Нет, отвергнутая рукопись не подорвала его веры в свои силы. Но после этого происшествия Портер преисполнился дурными предчувствиями относительно своего будущего.

Он часто повторял:

— Мне не нравится жить в долг, полковник. Но моё перо — это единственная вещь, которая мне по средствам. Я постоянно делаю отчисления на её счёт. Пора бы уж начать получать хоть какие-нибудь дивиденды.

Позже, когда Портер слегка подправил этот рассказ, он принёс своему автору очень даже неплохие дивиденды.

— Скажу вам по чести, почему история Салли не произвела на меня особого впечатления, — вернулся он к прежней теме. — Ей намного лучше здесь, чем на свободе. Я знаю, это место не сахар, но что уготовано на воле женщине с таким прошлым, как у Салли? О чём вы думали, полковник, планируя послать её туда, где она тотчас будет ввергнута в сточную канаву?

Салли сказала мне почти слово в слово то же самое, когда я, выйдя на свободу, попытался исхлопотать для неё помилование. Я тогда пришёл в тюрьму навестить её.

— О, мистер Дженнингс! — воскликнула она. Её лицо стало совсем бледным и прозрачным, отчего она казалась существом из другого мира. — Не беспокойтесь вы так за меня! Неужели вы думаете, что мне позволят вернуться обратно? Вы же знаете, что я падшая женщина, у меня был внебрачный ребёнок! Разве свет может простить такое преступление? Нет, здесь мне самое место. Я человек конченый. На земле для меня помилования нет.

Салли была права. В мире за тюремными стенами ей не было места. Бывший заключённый подвергается бойкоту со всех сторон — и с экономической, и с общественной. И никакая отвага, никакая настойчивость не помогут покончить с этой изоляцией.

Мы часто беседовали об этом — Билл Портер и я. У нас эта тема пользовалась таким же непреходящим успехом, как разговоры о нарядах у женщин. И однако же обсуждение перспектив будущего служило для Портера источником постоянных страданий, без конца раздражая и тревожа его. По вечерам он наведывался на почту, и мы с умеренной весёлостью болтали и сплетничали. Иногда кто-нибудь упоминал об очередном заключённом, вышедшем на свободу, но тут же угодившем обратно за решётку за повторное преступление. В таких случаях всякая насмешливость покидала крупное, красивое лицо Портера, а на её место водворялась тяжёлая мрачность; лёгкая, сердечная болтовня сменялась молчанием.

Билл Портер-шутник становился Биллом Портером-циником. Боязнь за своё будущее, словно ядовитая змея, свила гнездо в его сердце и вонзила зубы в самый корень его весёлости.

— Печать тюрьмы куда страшнее печати Каина, — частенько говаривал он. — Стоит миру только один раз узреть её — и с тобой покончено. Я сделаю всё, чтобы мир не увидел этой печати на мне. Я не стану изгоем. Человека, который пытается противостоять волне предрассудков, неминуемо унесёт в открытое море. А я попробую плыть по течению.

Портеру оставалось сидеть меньше года, так что он заранее разрабатывал планы возвращения в свободный мир. Для меня же вопрос вообще не стоял — у меня был пожизненный срок. Но мне всё время казалось, что позиция Портера какая-то фальшивая. Я прекрасно понимал, что над его головой будет постоянно висеть Дамоклов меч. Страх перед разоблачением будет омрачать и преследовать его всю жизнь.

— Когда я выйду, то похороню имя Билла Портера в глубинах забвения. Никто и никогда не узнает, что я был постояльцем каторжной тюрьмы Огайо! И я не Портерплю, чтобы какие-то невежественные людишки бросали на меня косые взгляды!

В такие дни душа Портера становилась для меня самыми настоящими потёмками. Его настроения менялись с причудливостью картинок в калейдоскопе. Он ведь был добрейшим и терпимейшим человеком, но при этом иногда пускался в гневное бичевание всего человечества, и оно, казалось, вырывалось из самой глубины сердца, полного презрительного гнева на своих собратьев. Позже я научился понимать его. Он любил людей. Он ненавидел их пороки.

Его дружбы можно было добиться только ответной честностью и искренней привязанностью. Портер находил себе приятелей в трущобах с той же лёгкостью, что и в великосветских гостиных. По натуре и темпераменту он был аристократом, но при этом его аристократичность не склонялась перед властью денег и богатства.

Деньги, элегантная одежда, положение — ничто не могло ввести его в заблуждение. Он не выносил снобизма и неискренности. Ему всегда хотелось знакомиться и заводить дружбу с людьми, а не с их одёжками или банковскими счетами. Он сразу признавал ровню себе, даже если она скрывалась под рубищем, и мгновенно унюхивал разлагающееся нутро, прячущееся под порфирой и шёлковым бельём.

Портер смотрел прямо в корень человеческой натуры, он шёл вглубь, заглядывал в самую душу. И осмеивал обычные стандарты, которыми зачастую измерялись заслуги мужчин и женщин, пустые и поверхностные критерии, на которых частенько базировался чей-либо престиж.