Сквозь всю блокаду
Шрифт:
Уже сегодня мне ясно одно: полк снова испытывает крайнее напряжение ожидания — на участке его обороны немцы готовятся к новой попытке наступления.
И пока, чтобы портить нам нервы, сыплют и сыплют сюда свои снаряды и мины. На всей окружающей блиндаж КП местности нет клочка земли, где расстояние между воронками превышало бы пять-шесть метров. Пока я пишу эти строки, снаряды ложатся то здесь, то там, а несколько сейчас попали в расположение КП, один разворотил угол соседнего блиндажа, но, к счастью, от этого артналета никто не пострадал. К налетам все здесь давно привычны и, вопреки приказаниям, ходят от блиндажа к блиндажу «для сокращения пути» не по траншеям, а по поверхности, не обращая внимания на свист пролетающих шальных или снайперских пуль.
Кстати, сам Арсеньев, да и несколько других старших офицеров, когда им нужно побывать в тылах полка, частенько ездят в открытую — верхом. Несколько коноводов, подававших им лошадей под пулеметным обстрелом, убиты. Жизнью рискуют, конечно, и сами офицеры. Но… по траншее верхом не поедешь, пешком идти далеко, в траншеях — вода, грязь, крысы; русский человек, как говорится, «рисковый» и верен своему «авось пронесет!»
Пришедших к нему корреспондентов Арсеньев встретил приветливо у порога своего блиндажа, повел нас к себе, угощал. У него высокий лоб, темно-голубые глаза, зачесанные назад коричневые мягкие волосы. Глаза — озорные, в них шаловливая, мальчишеская улыбчивость. В лице — нервная усталость, никак Арсеньевым не выказываемая, но мною уловимая. От носа мимо углов губ к подбородку тянутся две старящие Арсеньева складки, но они же изобличают и его волю. Он обладает огромным запасом прибауток, стишков, соленых выражений, которыми пользуется иногда даже с балаганством. Но это — внешняя манера держаться: в нем видна способность быстро переключаться на серьезный, деловой разговор, — и он сразу становится сосредоточенным, выдержанным. Мне понравилось, что Арсеньев не любит стандартных, заезженных фраз, подмечает их в речи окружающих и тогда поддевает своего собеседника. Кипучесть и заражающая веселость создают вокруг него атмосферу энергии и хорошее настроение. Он, безусловно, умен…
Таковы первые мои впечатления от Арсеньева, с которым я провел весь день.
Ночь на 26 мая
Проверяя по телефону положение в батальонах, ротах, на полковых батареях, принимая донесения и отдавая приказания, Арсеньев рассказывал мне свою биографию, я подробно записывал, и в мою запись внедрялись такие фразы: «„Корова“ чесанула один залп». Или: «Если кухне нельзя подъехать, надо чтоб в термосах подносили третьему батальону!.. Ну, и что ж? Пусть за два-три километра!» Или: «Я уже тебе говорил: надо огневую систему на стыках усилить, плотность огня. С тебя спрашивать буду! Доложишь!..»
Биография Арсеньева несложна, он из крепкой рабочей питерской семьи, родился в 1906 году, его отец был «чернорабочим» — кочегаром на заводе «Новый Лесснер», умер, прожив только двадцать три года. Мать, Мария Сергеевна, ткачиха фабрики «Работница», умерла в 1941 году, брат Павел был фрезеровщиком на заводе имени Свердлова, второй брат — токарем на другом заводе, а сам Николай Георгиевич, начав свою рабочую жизнь мальчиком-посыльным на том же заводе «Новый Лесснер» (ныне завод имени К. Маркса), окончил Политехнический институт, стал инженером-металлургом, работал над сплавами на заводе «Красный выборжец». Арсеньев был секретарем ячейки комсомола, членом Выборгского райкома, а вступив в партию, вскоре стал секретарем партийной организации испытательной станции завода и объединенного с нею силового цеха, потом с курсов пропагандистов его призвали в армию…
Семья Арсеньева живет сейчас в Петропавловске. Он любит свою жену и особенно любит детей — дочку и сына. Показывая мне письма, в которых дочка называет его «папуленька», Арсеньев становится трогательно грустным, как все фронтовики, не ведающие, доведется ли им когда-нибудь увидеть своих жен и детей («Я безумно люблю детей!»)…
За строптивую насмешливость и неуважительность Арсеньева недолюбливала теща, и, говорит он, «такое положение было до конца финской войны; после финской войны (они думали, что я убит, — я был комиссаром лыжного батальона, пятьдесят суток в тылу у финнов, вернулся с орденом Красного Знамени) теща помирилась со мной».
Возвращаясь из финского тыла после многих боев, Арсеньев с группой лыжников триста метров полз под снегом при пятидесятиградусном морозе — наст сверху был прочен, а снег так глубок, что лыжники пробрались в нем, как кроты, незамеченными.
«На шубнике моем, когда вышли, оказалось около ста двадцати дырок, осколочных и пулевых, — смеется Арсеньев. — Тридцатого марта я приехал в Ленинград, в отпуск, и пришел домой, на Невский сто тридцать пять, звоню у дверей. Жена, Анна Михайловна, не открывает: „Кого вам нужно?“ Я было подумал, что бросила меня, не хочет пускать, говорю: „То есть как кого? Ну, мне нужно тут одну гражданку!“ — „Что с мужем? Что?“ (Она, думала, я погиб.) „Нет, — отвечаю, — мне нужно одну гражданку, в качестве мужа прислан!“ Жена за нахала меня приняла, а дочка по голосу узнала да как закричит: „Папуленька!“ Я опухший был, дистрофик. Жена увидала меня в коридоре, так и села!..»
Арсеньев с детства увлекался литературой, музыкой, был в литкружке «Кузница», писал стихи. Любил также волейбол, городки и, как болельщик футбола, не пропускал ни одного матча. Читал очень много и тут на фронте читает «Батыя», Драйзера, перечитывает «Войну и мир», изучает Суворова и военную литературу.
26 мая. 3 часа 40 минут утра. Блиндаж НП
Час назад, проговорив с Арсеньевым за полночь, мы легли с ним на одних нарах спать. Но в 3 часа ночи раздался писк аппарата. Арсеньеву сообщили: «Противник в 4.00 собирается кое-что предпринять!»
Арсеньев немедленно вызвал к проводу комбатов, приказал поднять все подразделения полка, приказал начальнику артиллерии Гребешечникову привести в боевую готовность артиллерию, предупредил резервы, проверил связь. Заместитель командира полка доложил, что противник начнет артподготовку с новых позиций. Арсеньев объявил:
— Будить всех!.. Будить замполита!
Замполит капитан Донских заспался, вставал неохотно, но затем начал действовать. Я с Арсеньевым, Никитич и адъютант Арсеньева лейтенант Борис Карт в шинелях, при оружии вышли из блиндажа КП и перешли в блиндаж наблюдательного пункта, где у стереотрубы находился командир батареи 120-миллиметровых минометов старший лейтенант Федор Лозбин. Этот блиндаж минометчиков Арсеньев использует и как свой командирский наблюдательный пункт.
Общее напряжение ожидания передалось и мне: смотрим на часы, сейчас около четырех утра, вот-вот обрушится на нас артподготовка, начнется немецкое наступление, Арсеньев, внешне спокойный, но ощутимо для меня нервничая, проверяет по телефону готовность полка к отпору. Вокруг абсолютная тишина — ниоткуда не доносится ни одного выстрела, молчат и наши и немецкие пушки, минометы, пулеметы, — ни один винтовочный выстрел не нарушает эту особенную, хрупкую, словно стеклянную, тишину. Между собой мы не разговариваем. Лозбин и Арсеньев по очереди глядят в стереотрубу, но в этот предрассветный час что-либо разглядеть трудно!
Мне все же хочется спать — сегодня я прошел километров двадцать, а потом много работал, почти не спал.
4 часа
Всё тихо. Арсеньев, прижав к уху телефонную трубку, прислушивается. Глядит в амбразуру на передний край. Потом берет какие-то протянутые ему Лозбиным письма, читает их.
Смотрю в стереотрубу. Над полем, над немецким расположением — клочьями белесый туман. Какой дикий хаос разрушения повсюду!
5 часов 25 минут
Солнце! На немецких позициях все та же странная тишина. Нет обычного движения, все замерло. Арсеньев заснул было, сидя за столиком, а теперь лег и похрапывает! Я подробно рассмотрел немецкий передний край в стереотрубу. Блиндажи — по ту сторону Черной речки. На гребне перед ней — наши разбитые танки, дзоты, блиндажи. Дальше за Черной речкой, в изувеченном лесу возле Круглой рощи, видны разрушенные немецкие землянки, блиндажи.
Только что начали стрелять наши орудия — разрывы видны в лесу. В ответ несколько выстрелов немецких дальнобойных — снаряды перелетели через нас. Прошли два немецких истребителя, и опять все тихо. Весь хаос переднего края залит утренним солнцем.