Чтение онлайн

Мне недостает этой силы женского сообщества. Здесь, в Америке, я много лет не могла найти замены ей, ведь в этой стране женщины должны входить в мечеть через боковую дверь, во время молитвы сидеть в самом дальнем углу, и все потому, что служба проходит одновременно для мужчин и женщин. В Пакистане наши собрания проходили в отдельном от мужчин месте, в отдельное время, нам ничего не надо было делить с ними — ни время, ни место, ни власть.

Там, где мы собирались, царил дух Биби Зейнаб — ты знаешь эту историю? Полностью? Про Кербелу? Садиг тебе и это рассказал? Это за Зейнаб пошли люди в день несчастья — Ашура. Она возглавила плененных женщин и детей, заботилась о них, говорила от их имени на суде перед тираном, и голос ее, отважный и сильный, взывал к справедливости.

Все пять лет, что мы с Садигом появлялись в доме свекрови — на меджлисах и просто с визитами, — я опрометчиво не замечала и не реагировала на «предупредительные» сигналы об опасности. Дядя Аббас и Тетушка. Саида часто жаловались, что Садиг чересчур зависим от меня, слишком привязан. Что это, мол, ненормально, что он боится дедушки с бабушкой и вообще других людей. Помню, как огорчился Дядя Аббас, когда Садиг безутешно расплакался, оказавшись на людях без меня. Это случилось во время Мухаррама. Садиг не смог участвовать в мужской процессии, он слишком испугался того, что увидел. Дядя Аббас заявил, что мальчик привык цепляться за мамину юбку. Дети, особенно мальчики, должны в конце концов выходить из лона матери и учиться выживать в реальном мире. Но я не понимала, к чему он клонит. Откуда мне было знать?

В день, когда вернулся Умар, мы с Садигом сидели на террасе. Я не подозревала, что происходящее в соседнем доме, в доме моего старого друга, может так повлиять на мою собственную жизнь, — я-то верила, нисколько не жалуясь на свое положение, что оно останется неизменным всегда. От Мэйси, которая услышала новости от прачки, работавшей у матери Умара — этой ваххабитки, как сердито говаривала моя мама, — я узнала, что Умар вернулся на полгода. Закончил учебу в Америке, получил должность профессора. Огромный успех. С любой точки зрения. Он все еще холост, и его мать стремится исправить положение, для чего он и приехал домой.

Я не общалась с ним. Ни в какой форме. Даже избегала террасы, пила чай в гостиной, предоставив Мэйси развешивать белье, хотя это было одной из моих любимых домашних обязанностей, ведь веревка натянута на террасе, где я провела в детстве столько счастливых часов. И конечно, была потрясена словами Дяди Аббаса, явившегося ко мне однажды утром, пока Садиг был в школе.

— Твоя соседка, миссис Юсуф, приходила ко мне, Дина.

— Моя соседка?

— Она в ярости. Впрочем, похоже, это ее обычное состояние.

— В ярости? На меня? Но за что?

— Она беспокоится, что ее сын примет импульсивное решение. Ты с ним знакома?

На миг я застыла.

— Раньше знала его, — выдавила наконец. — В детстве. С тех пор не встречалась.

Дядя Аббас внимательно изучал мое лицо. Но мне нечего было скрывать, и я смело смотрела прямо в глаза.

— Она говорит, он влюблен в тебя. Всегда был влюблен. Ты об этом знала?

— Он… — Воздух в легких внезапно закончился. — Она… но… это чушь! Я даже не разговаривала с ним! И с какой стати она заявилась к вам?

— Она полагает, что я смогу остановить ее сына. Предостеречь от ошибки. Судя по тому, что с ним происходит, парень готов к опрометчивым поступкам. Она надеется на мою помощь. И полагает, что я с ней соглашусь. Что я хотел бы любой ценой избежать брака вдовы своего сына с этим мужчиной, шиитки с суннитом.

— Вам следовало убедить ее, Дядя Аббас, что никакого риска нет, этого никогда не произойдет.

— А почему нет? Может, она права, Дина. Откуда тебе знать, что она ошибается? Парень влюблен, хочет жениться. А все эти шиитско-суннитские распри… — Дядя Аббас махнул рукой. — Я знал твоего отца достаточно хорошо, чтобы понимать — для него это не имело бы никакого значения. Особенно сейчас. Когда твой выбор более ограничен, чем прежде. Откуда ты знаешь, каковы действительные намерения этого человека?

— Абсолютно неважно, что я знаю. Этого не будет, Дядя Аббас. Говорю же вам, я с ним практически не знакома.

Долгое молчание прервал Дядя Аббас:

— Тем не менее. Следует принять во внимание ее слова. Но пускай не этот парень, другой. Ты не считаешь, Дина, что пора подумать о себе? Что ты уже и так от многого в жизни отказалась? Из-за ошибок других людей?

Что-то в тоне Дяди Аббаса встревожило меня.

— Тебе пора замуж, Дина. Пора жить дальше. Пришло время всем нам выйти из замкнутого круга и начать новую жизнь.

— Это обязательно?

— Да. Выходи замуж за этого человека, если он так хочет. Если нет, я найду тебе другого.

— Вы хотите, чтобы я вышла замуж? Не понимаю, какое это имеет отношение к вам.

— Все имеет отношение ко мне, Дина. Ты мать моего внука.

— У вас нет оснований для беспокойства, Дядя Аббас. Вся моя жизнь сосредоточена на Садите. Я никогда не поступлю вопреки его интересам. Его жизнь — моя жизнь.

— Нет, Дина. Его жизнь не принадлежит тебе. То, что произошло с тобой, несправедливо. Я обещал твоей матери. Еще до того, как ты согласилась выйти за моего сына. Что до тех пор, пока ты живешь под моим кровом, я буду защищать тебя, как собственную дочь. В итоге ты провела в моем доме совсем немного времени. Но все же я нарушил обещание — фактически уже в тот момент, когда давал его. Того, что случилось с тобой, я бы не хотел для Асмы. Окажись Асма в твоем положении, я хотел бы, чтобы она начала новую жизнь. Не в темнице прошлого — не в силах сбежать, сделать шаг вперед, к свободе. Каждый день я с горечью думаю о твоей судьбе, Дина. Мне горько и стыдно за то, что это я виноват в том, что стало с тобой. Ты живешь в полной изоляции от мира, как старуха. Я помню тебя юной, шустрой, веселой, когда жив был твой отец и позже, когда ты вошла невесткой в мой дом — цветущей, полной энергии, радости, надежд на будущее, которое я разрушил, даже не дав ему начаться. Я обманул тебя. Но ты все еще молода, Дина.

Я покачала головой, отвергая это утверждение, — я чувствовала себя гораздо старше своих лет. Знаешь, сколько мне было тогда? Двадцать четыре.

— Да, Дина, ты молода. Твой отец, мой друг, не желал бы видеть, как ты отвергаешь собственную жизнь, связывая себя обязательствами, которые следует возложить на плечи других людей.

— Дядя Аббас, не понимаю, о чем вы говорите. Вы убеждаете меня выйти замуж за человека, который живет в Америке? Уехать из Пакистана? И вы это позволите?

— Да, Дина. За кого ты меня принимаешь? Твое благо для меня важнее всего. Твое счастье.

— Нет, Дядя Аббас, я не намерена выходить замуж за Умара. (Дядя удивленно приподнял бровь.) Сына нашей соседки, — пояснила я, отчего-то покраснев. — И нет никаких оснований считать, что он сам этого желает.

— Не он, так другой, я же сказал. Я найду тебе мужа, Дина. Именно так поступил бы твой отец.

— Это бессмысленный разговор. Я не выйду замуж. Мне нужен только Садиг.

— Но Садиг не принадлежит тебе, Дина.

— Не понимаю, о чем вы, Дядя Аббас.

— Я не позволю использовать Садига как оправдание подобной жизни, больше похожей на смерть. Я так решил, ради твоего же блага. Садиг принадлежит семье своего отца. А ты свободна строить новую жизнь.

Тут-то я все поняла — ради чего на самом деле пришел Дядя Аббас. Это было как удар в живот, я согнулась от боли, слезы брызнули из глаз, горькие слезы гнева.

— Ради моего же блага?! Умоляю, говорите яснее, Дядя Аббас. Я хочу понять вас как можно точнее. Прежде чем начну действовать. Ваши слова — о раскаянии, о сочувствии — я неправильно их поняла? Вы намерены отобрать у меня Садига? Лишить его матери?!

— Это единственный способ, Дина. Каким бы жестоким он ни казался. Единственное решение. Законы Господа мудры. Закон гласит, что мальчик принадлежит моей семье — семье своего отца. Я пытался возражать, думал, что отобрать у тебя ребенка — это слишком жестоко. По правилам мальчик должен был вернуться к нам сразу, как только его отняли от груди. Теперь я понимаю, что так было бы разумнее и справедливее. По отношению ко всем. Сейчас я намерен исправить ошибку. Если этого не сделать, ты никогда не сможешь вести нормальную жизнь, погубишь свое будущее. Я не могу быть виновным еще и в этом, Дина.