Чтение онлайн

– Вы слишком добры, синьор, право!

Она расхаживала в своем дезабилье, колебавшем основы элементарнейших приличий, казалось, совершенно этого не сознавая. Сайрус А. Вильям уже сам не понимал, шокирован он или нет. По своей привычке он перенесся мыслями в Бостон и вообразил чопорную миссис Пирсон – мать Валерии – принимающей его в подобном туалете. Он расхохотался, и хозяйка, ничуть не обидевшись, последовала его примеру. Привлеченный весельем, на пороге появился Тарчинини.

– Вот и отлично! Я вижу, вы поладили!

Вытирая выступившие на глаза слезы, Лекок выдавил сквозь смех:

– Синьора Тарчинини оча... очаровательна...

В благодарность за комплимент синьора Тарчинини сделала что-то вроде реверанса, отчего ее пеньюар распахнулся чуть ли не до пояса. У американца перехватило дух, а комиссар ласково заметил жене:

– Может, тебе теперь переодеться, голубка?

С заключительным пируэтом голубка скрылась под звонкий аккомпанемент собственного смеха.

– Джульетта – совершенный ребенок... Всякий пустяк ее забавляет, а ей еще не приходилось принимать никого, такого... такого торжественного, как вы, дружище. Под ее веселостью скрывается застенчивость.

Сайрус А. Вильям попробовал вообразить, как же тогда синьора Тарчинини встречает близких друзей.

– Немного вермута?

Лекок согласился, потому что уже не мог ни от чего отказаться. Друзья чокнулись, и комиссар объявил:

– Вам, без сомнения, интересно будет узнать, что расследование, проведенное в фирме, где служил Росси, не дало нам как будто ничего особенного – исполнительный малый, но замкнутый; честный, но звезд с неба не хватал – если б в запертом ящике его стола не обнаружили письмо, вот это. Прочтите.

И Тарчинини протянул Лекоку письмо, в котором тот прочел:

"Ваша жена очень любит парикмахеров, но отвечают ли ей взаимностью? Говорят, что да, и что тому есть доказательства. Что думает об этом муж?"

Американец вернул записку комиссару.

– Классическая анонимка... международный стандарт. Росси хотел удостовериться, Ланзолини это не понравилось, и он убил его, сговорившись с Микой.

– Да... Но кто же в таком случае прислал Росси записку? Не думаете же вы, что его жена, ведь неверные жены как раз такие вещи и скрывают, – ни тем более Ланзолини, которому нет никакой выгоды вызывать скандал?

– Конечно... Досадно, что нельзя дать заключение о самоубийстве мужа, узнавшего о своем несчастье, это бы всех устроило!

– Особенно убийцу! Но хватит о делах. Выпьем за скорейшую поимку преступника, это все, что я сейчас могу сделать для успокоения вашей совести!

Друзья выпили отнюдь не немного вермута за дружбу, за процветание в Италии искусства, поэзии и любви, за могущество Соединенных Штатов и за мир. Тут Сайрус А. Вильям вспомнил, что еще не предлагал тоста за здоровье синьоры Тарчинини, в ответ на что подвыпивший комиссар разрыдался на плече американца, до того растрогало его это проявление симпатии. Они выпили по стакану за то, чтобы Джульетта была счастлива по гроб жизни, и Тарчинини предложил выпить за ту, которая осталась в Бостоне. Лекок начисто забыл о Валерии и не сразу понял, кого имеет в виду комиссар. Раскаяние побудило его выпить под этот тост два стакана подряд, так что, когда вернулась хозяйка, она застала мужчин братски обнявшимися, причем Тарчинини клялся, что Соединенные Штаты – благодетели человечества, тогда как американец призывал в свидетели херувимов Лукки делла Роббиа (гипсовых), висевших против него над камином, что лучше бы было Христофору Колумбу сидеть дома и не открывать Америку, потому что тогда он, Лекок, мог бы иметь счастье родиться в Италии и даже – кто знает? – в Вероне! И одновременно с разрешения синьоры Тарчинини друзья скинули пиджаки, так как бутылка вермута, выпитая до последней капли, чрезмерно разогрела окружающий воздух. Лекок, правда, заколебался было, вспомнив об остальных гостях. Он поделился своим беспокойством с комиссаром, который ответил удивленным взглядом:

– Какие гости?

Американец указал на приборы на столе.

– Так это же дети! Джульетта, зови ребят.

Синьора Тарчинини раскрыла дверь и с порога издала клич, напомнивший Лекоку военные клики индейцев из голливудских вестернов:

– Avanti, bambini! [17] Звуки галопа, приближающиеся на этот зов, усугубили атмосферу вестерна. Пятеро ребятишек сбились у входа в бесформенную кучу, на которой высовывались руки, ноги и головы, где чьи – непонятно. Тарчинини извлек из этого клубка одного мальчишку, поднял повыше и гордо объявил:

– Дженнаро, четырех лет, мой младший!

Он поставил мальчика на пол, и тот на четвереньках уполз под стол. Теперь куча-мала рассыпалась, и отец вытянул за руку следующего:

– Фабрицио, семи лет, будущий инженер!

Потом настала очередь девочки:

– Розанна, десяти лет, монашка!

Сайрус А. Вильям заметил, что монашку в данный момент больше всего привлекала коробка шоколада.

– Альба, тринадцати лет, уже прекрасная хозяйка и мамина помощница.

Старший не стал дожидаться, чтоб его вывели на всеобщее обозрение, и встал перед американцем сам, а Тарчинини представил его:

– Ренато, шестнадцати лет, который, надеюсь, когда-нибудь займет мое место.

Лекок, настроенный радужно после вермута, поздравил своих друзей с таким симпатичным потомством. Синьора Джульетта сказала, что здесь нет еще старшей дочери, которая ушла на свадьбу подруги.

Никогда еще Сайрусу А. Вильяму не доводилось участвовать в подобном обеде. Все говорили одновременно с minestra alla romana [18] , открывшего трапезу, до sfogliatelle [19] , венчавших ее, включая знаменитые спагетти, которых американец съел две тарелки. Было осушено много бутылок, и после десерта Джульетта не без шума загнала свой выводок в гнездо. Оставшись вдвоем с Тарчинини, американец заметил, что того окружает какой-то туман, вроде нимба. Впрочем, в том состоянии эйфории, в каком пребывал Сайрус А. Вильям, он не удивился бы никакому чуду, даже если бы комиссар вознесся на небеса у него на глазах.

Скоро Джульетта вернулась с бутылкой граппы, приготовленной ее родителями – крестьянами из Бардолино – и гость и хозяева расстались не прежде, чем бутылка опустела. Когда Лекок прощался, синьора Тарчинини пожелала непременно вручить ему еще бутылку граппы на добрую память об этом вечере. Никто не понял, что пробормотал в ответ Сайрус А. Вильям, которому взбрело в голову съехать вниз по перилам, чтоб доказать итальянцам, что американцы – люди особенные. При виде подобных намерений комиссар счел долгом проводить своего друга до отеля, опасаясь, как бы он не вздумал нырнуть в Адиче с целью вынырнуть в Бостоне. В Riva San Lorenzo e Cavour Тарчинини поручил своего друга попечению швейцара. Плача горючими слезами, американец уселся на краю тротуара. Чтобы успокоить его, швейцару пришлось присесть рядом. Лекок тут же излил ему свое горе:

– Ну зачем? Зачем он полез, куда его не просили?

– Кто?

– Христофор Колумб!

– Не знаю, синьор.

– То-то! Вот и я тоже не знаю! Никто не знает, зачем этот чертов генуэзец отправился открывать Америку! Как тебя зовут?

– Амедео, синьор.

– Так вот, слушай, Амедео: не будь этого проходимца, я бы мог родиться в Вероне и жениться на твоей сестре...

– У меня нет сестры, синьор.

– У тебя была бы сестра, и мы стали бы братьями... Что же теперь делать, Амедео, как это им исправить?

– Лечь спать, синьор.

– Лечь спать? Может быть, ты прав...

И Лекок немедленно растянулся на тротуаре, пристроив шляпу вместо подушки. Амедео вмешался:

– Вас здесь обязательно потревожат, синьор. Лучше вам пойти к себе в комнату.

Швейцар помог ему встать и провел в отель, где передал коридорному. Но на пороге лифта Лекок вскричал, что забыл телеграфировать Валерии. Его проводили в почтовую контору, где он объяснил телеграфистке, кто такая Валерия Пирсон – девушка из Бостона, у которой куча долларов, но которая не знает Вероны. Потом продиктовал следующую телеграмму: