Чтение онлайн

– Остается одна-единственная возможность. Каэтана старалась унять дрожь прижавшегося к ней тела.

– Мы все потерпели крушение, и нам суждено было встретиться в Триндаде. Некоторые из нас живут здесь, другие приезжают поездом или автобусом, все одновременно. Нами движет желание отомстить судьбе.

Дыхание Джоконды поначалу отдавало горьким лимоном, а теперь источало желчь. Она зажала кровоточащее сердце в кулаке – слишком далеко звала ее Каэтана. Актриса хотела спать на чистых простынях, забыть о муках любви, терзающих всех смертных.

Уже давно жизнь Каэтаны была лишена сильных ощущений. Последний любовник, когда они были в Белене, оставил на ее коже запах гнилых фруктов. Чувства ее остыли, не хватало инстинктивного желания принять близость с мужчиной без оглядки. Она с тревогой ощущала чужую страсть, чужое желание овладеть ее телом как признак алчности и скаредности. Не могла уже, как прежде, умастить свое тело елеем юности, ибо амфора с елеем погибла в незабываемом крушении и юность ее расплескалась по пляжам бразильского побережья.

Каэтана налила себе коньяку, присланного Франсиско, которого она и не подумала поблагодарить: после смерти дядюшки Веспасиано она была одна на свете и ни к чему ей было утруждать себя безликими и лживыми любезностями. Давно уже подобные вещи потеряли для нее всякий смысл.

Коньяк выпила залпом, как русскую водку.

– У нас мало времени. Скоро рассветет. С завтрашнего дня потерпевшие крушение превратятся в артистов. Хочешь присоединиться к нам?

Джоконде было горько выворачивать душу наизнанку у стойки бара. Она была хозяйкой пансиона, вернее, публичного дома, и ей претила психология мужчин и Трех Граций, которым суждено вместе стариться. Будущее преподнесет им лишь блюдце с выпавшими у всех троих зубами.

Она смотрела на Каэтану, которая ходила по гостиной и была не в состоянии выслушивать до конца длинные фразы – это ее постоянная черта. Обычно актриса грубыми жестами требовала краткости выражения мысли: весь мир вполне мог бы уместиться в одной-единственной фразе, люди не понимали, что такое синтез.

Однако, когда ее обвиняли в непоследовательности, ибо сама она произносила со сцены пространные монологи многословных драматургов, она горячо вставала на защиту мелодраматических сцен.

– Каждому автору нужно по крайней мере пять фраз, чтобы сохранить верность жизни. Эти нараспев произнесенные фразы спасают персонаж; без них он не что иное, как карикатура на живого человека.

Три маленьких родимых пятнышка у подбородка Каэтаны добавляли живости ее лицу. Джоконда снова приблизилась к актрисе, привлеченная таинственностью ее замысла.

– Допустим, я провалюсь. Что тогда?

Каэтана устало опустилась в кресло. Посмотрела на дремавшего в углу дивана Балиньо.

– Я приехала сюда, чтобы изменить свою жизнь. Это все, что я знаю.

Наводненный символами мир Каэтаны смутил Джоконду. На что куртизанке с практическим взглядом на жизнь вереница загадок? Когда она занималась делами, повседневность приобретала для нее драматическую сиюминутность, оттесняя мир мечты на второй план: она раскладывала еду по тарелкам в отделанной изразцами кухне, без труда избавляясь от случайных образов, которыми сыт не будешь. А Каэтана – та уходила в мир чудес, расцвечивая реальность всеми цветами радуги. Полная гамма полутонов усиливала ее актерские возможности, и Каэтана постигала язык творцов, людей необыкновенных, которые смотрели на мир с трапеции акробата, перед тем как выполнить тройное сальто без предохранительной сетки.

– Так что ты нам предлагаешь? Жить мечтой? Оставить ремесло проституток и заделаться артистками?

Джоконда обдумывала предложение хладнокровно, оставив в стороне свою любовь к Каэтане. Она должна была защищать дом и семью, она отвечала за то, чтобы каждый день на столе были фасоль или рис. Если она изберет путь среди вереска и колючек, как бы не раскаиваться в этом всю оставшуюся жизнь.

Каэтана терпеть не могла старую привычку Джоконды подмешивать в колоду карт, сдаваемых жизнью, фасоль и рис, осуждала ее неповоротливость, когда надо было круто изменить курс и ступить на путь, ведущий к величию. Собственно говоря, никого с детства не приучали мечтать о славе. И все равно не один миллион человек соглашались укоротить свою жизнь в обмен на ее полноту, происходящую от славы.

– Я приехала, чтобы поставить спектакль. Хочешь быть актрисой в моей труппе? Играть на сцене и срывать аплодисменты здесь, в Триндаде?

Каэтана поглаживала лицо указательным пальцем – очень тонкая и нежная ласка.

Джоконда, хоть ей и был чужд мир воображения, все же уступила напористости Каэтаны: ведь реальность, когда она туда вернется, уже не будет такой, как прежде.

– Видно, поэтому у меня столько лет болело все тело, а голова готова была треснуть?

Говорила Джоконда не спеша, с расстановкой, убеждала Каэтану и саму себя.

– Очень хорошо. Три Грации и я согласны стать актрисами. Быть может, мы рождены для сцены, только до сих пор не знали об этом. Кроме того, лучше быть артисткой, чем проституткой.

И Джоконда перед воображаемым зеркалом поправила прическу небрежным жестом, подражая актрисам, которых видела по телевидению. Этим жестом она незаметно подправляла макияж, поврежденный слезами, которые по требованию режиссера проливала у постели умирающего любовника. За телевизионными камерами она таким путем хотела намекнуть, что театр может быть идеальным местом для тщеславных и чувственных львов. Кстати, некоторые из них действительно выходцы из самого сердца Африки. На арене люди, залитые ярким светом софитов, изображали жестокие и темные чувства с естественностью, обеспечиваемой хорошо отрепетированными приемами.

Каэтана осудила подобное тщеславие. Даже она, профессиональная актриса, привыкшая проливать лживые слезы перед наивными зрителями, не обладала подобным бесстыдством.

– Будь добра, не входи в роль раньше времени! Каэтана пощупала свой живот – мучили газы. Как ей нужно было хоть раз в жизни дать выход таланту, который Бразилия до сих пор не оценила по достоинству!

Упрек пошел на пользу Джоконде, она расчувствовалась: ведь Каэтана признала ее мастерство.

– Когда начнем репетировать? – От волнения Джоконда заговорила так громко, что разбудила Балиньо и Рише.

– Что случилось? – удивленно спросил молодой человек. – Хотите, чтобы я рассказал еще какую-нибудь историю?

Он тер глаза, не соображая, где он. По утрам он всегда боялся, что в один прекрасный день Каэтана обойдется без его таланта превращать пятнадцать минут, необходимые для рассказа, в два-три часа чистого ухода от действительности.

В окно вторгался довольно яркий свет.

– Принеси нам кофе, Балиньо. Каэтана вдруг стала необычайно любезной.

– А как поживают Три Грации? – зевая, спросила она.

– Постарели, как и мы. Но сразу помолодеют, как только я сообщу им новость. Правда ведь, искусство омолаживает? – тревожилась Джоконда. Только из-за беспокойства она и не уходила.

– По традиции, артист – самое старое существо на земле. Иногда он молодеет в мире сценических страстей.

Каэтана говорила отвлеченно, не имея в виду себя. Подобно Рише, запускавшему когти в обивку кресла, она впивалась в ткань человеческой души. Сам Полидоро вылизывал ее ногти, в отчаянии обвиняя ее в том, что под ними, в самых корнях, сокрыты яд и диковинные пряности, что там убежище любовного сладострастия.