Чтение онлайн

«Ладожская земля», как по праву можно назвать управлявшиеся из Ладоги территории в XI – начале XII в., не ограничивалась районами Приладожья к западу и востоку от Волхова. В «Саге о Хальвдане, сыне Эйстейна» сообщается, что одно время Альдейгьюборг (Ладога) и Алаборг (Олонец, как убедительно показала Г. В. Глазырина), составляли единое «ярлство», границы которого доходили до Бьярмии33. Ладога служила исходной точкой дальнейшего освоения Русского Севера: в 1032 г. новгородец Улеб совершил поход на «Железные ворота»; С. М. Соловьев в свое время не без оснований отождествил его с Ульвом, сыном Рёгнвальда, а «Железные ворота» локализовал в 80 км южнее нынешнего Сыктывкара, на р. Сысоле34. Таким образом, уже в XI в. импульсы из Ладоги достигали дальнего северо-востока, обширных областей, носивших названия «Перемь», «Бьярмия» (возможно, восходящими к коми: «парма» — «тайга»), охватывавших все необъятное, богатое пушниной лесное пространство от Урала до Белого моря.

Особое положение Ладоги и ее области сохранялось вплоть до XII в. Ладожане активно участвовали в антикняжеских выступлениях новгородцев в 1132 и 1136 гг. Во второй половине XII в. в Ладоге возводятся, едва ли не одновременно, шесть каменных храмов. В составе боярско-республиканской Новгородской земли она оказывается вторым по значению городом после Новгорода. Это положение, несомненно, восходит к IX–X вв. — времени расцвета Ладоги как крупнейшего международного торгового центра восточных славян на Балтике.

Именно поэтому в Ладоге с наибольшей полнотой отразились и все этапы русско-скандинавских связей с VIII по XII в. (выявляющие, в частности, историческую основу и реальное содержание летописного «Сказания о призвании варягов»)35: от первых контактов в середине VIII в. к совместному поселению и экономической деятельности в полиэтничных торгово-ремесленпых центрах (а по мере развертывания этой деятельности такие центры возникли и в других местах, на важнейших участках великих восточноевропейских речных путей); социальное развитие славянских и других восточноевропейских племен, выделение новых общественных групп — ремесленников, купцов, предфеодальной военно-дружинной организации и раннефеодальной государственной администрации, — все это вело к взаимодействию между этими группами, втягиванию летописных «варягов» в социальные процессы формирующейся Руси; из общности и взаимосвязанности социально-экономических явлений вытекало взаимодействие культурных норм (проявляющееся в погребальной обрядности, прикладном искусстве, возможно, и в устных формах словесности; наконец, все эти виды связей обретают и политическую форму — либо в виде адаптации пришельцев к складывающейся на Руси социально-политической структуре, либо в установлении стабильных межгосударственных отношений, одним из видом которых были завязывающиеся с XI в. династические связи между древнерусским и скандинавским правящими домами.

Роль Ладоги в развитии этих отношений изначально определялась ее функцией в «племенном княженье» словен. Изначально Ладога входила в единую с Новгородом политическую систему словен ильменьских и вместе с нею проходила все этапы эволюции.

Область расселения словен ильменьских VIII–IX вв. в последние полтора десятилетия стала предметом интенсивных археологических исследований36. Традиционно привлекающиеся для характеристики племенных культур словен и кривичей погребальные памятники37 обсуждаются на основе непрерывно пополняющегося материала; нуждаются в пересмотре сложившиеся представления об их территориальном соотношении; «длинные курганы» сейчас выявлены на громадном пространстве: на западе — от западного Причудья, на востоке — до бассейна Мологи, от Ладоги на севере до Смоленского Поднепровья на юге (где они выделены в локальную «культуру смоленских длинных курганов», наиболее убедительно отождествляемую с кривичами); «сопки», «сопкообразные насыпи» известны также почти во всем этом ареале и за его пределами. Соотношение в этих памятниках славянской и дославянской (субстратной, или же изначальной) традиций остается предметом изучения.

Принципиальное значение для определения и характеристики «племенного княжения» словен предгосударственной поры имеет выявление и изучение поселений. До 1970-х гг. были известны (по разведочным данным) единичные городища. В последующее время наряду с выявлением ранней (до сер. X в.) основы крупнейших городских центров — Новгорода, Ладоги, Пскова, проведены широкие раскопки ряда новых памятников, выявлены ранее неизвестные, как укрепленные, так и открытые, поселения. На территории расселения словен, от Ладожского озера до границ южного и юго-восточного Приильменья, от Псково-Чудского поозерья на западе до водораздела Меты и Волги на востоке, сейчас известно более трех десятков поселений с лепной либо же лепной и раннегончарной керамикой, относящихся к VIII–X вв. Свыше двадцати из них — укрепленные городища, летописные «грады» (отсюда, как доказывает Т. Н. Джаксон, скандинавское Gardar — «Гарды»)38. На Волхове это городища Любша, сама Ладога, Новые Дубовики (всем названным сопутствуют синхронные селища), городище Вельсы напротив Гостинополья, Городище, Холопий городок близ Новгорода (с лежащими поблизости селищами Слутка, Хутынь, Деревяницы), «Рюриково» Городище; близ святилища Перыни, в северо-западном Поозерье Ильменя, известны селища Прость, Ракома, Береговые Морины; там же, на р. Веряже, — городища Сергово, Георгий (и селища Васильевское и Горошково). С запада к новгородскому Приильменью примыкают памятники Верхнего Полужья, городища в Передольском погосте, Косицкое, Петровский погост, Городец под Лугой. С востока в бассейне Меты выявлены поселения Золотое Колено, Кобылья Голова, Малышево, Малые Полищи. Южное Приильменье, бассейн Ловати и водораздел систем Ильменя – Верхней Волги укреплены городищами Городок на Маяте, Сельцо, Княжья Гора, Городок на Ловати, Березовец, Стерж. К новгородской группе памятников с запада примыкают в целом близкие по культуре и по времени памятники Пскова и его округи — Изборск, Псковский Кром, Камно39.

Материальная культура этих поселений, при определенном сходстве, заметно отличается от славянских культур лесостепной зоны, роменско-боршевской и луки-райковецкой. Здесь преобладают наземные жилища с печами-каменками (уже в IX в. вытесняющие выявленные кое-где полуземлянки). Широко распространены углубленные постройки неправильно-прямоугольной формы. В оборонительных сооружениях известна не характерная для восточнославянских памятников решетчатая конструкция (Городец под Лугой X в., Новгород XII в.). В керамике наряду с реберчатой посудой «староладожского типа» известны лепные и раннегончарные формы, аналогичные западнославянским40, а с X в. прослеживается широкое распространение западнославянской богато орнаментированной гончарной посуды41.

Вещевой инвентарь также отличается определенным своеобразием. Здесь сравнительно рано (не позднее IX в.) представлены формы сельскохозяйственных орудий, в дальнейшем типичные для Новгородско-Псковской земли42. Весьма интересны жертвенные ножи с волютообразным навершием, серийные аналогии которым имеются в Польше43. Среди украшений наиболее представительны для характеристики раннеславянской культуры спиралеконечные височные кольца, известные по серии находок в Ладоге44 (цв. илл. 27).

Имеются также вещи балтского, финского и скандинавского облика. Костяные и роговые изделия, в частности односторонние составные гребни, типологически связаны с ремесленными традициями североморских торговых центров Фрисландии, откуда они распространились как в Скандинавию, так и в земли поморских славян, а далее — в Новгородскую землю45 (цв. илл. 29).

Наряду с субстратными (балтскими и финскими) и привнесенными скандинавскими особенностями западнославянские элементы в домостроительстве, фортификации, керамике, металлических, костяных, деревянных изделиях, во-первых, обособляют культурный комплекс Верхней Руси от других восточнославянских культур, а во-вторых, связывают его в единое целое. Эта верхнерусская археологическая культура VIII–X вв. при сопоставлении с памятниками северной, поморской Польши, полабских и балтийских славян на территории ГДР может рассматриваться как одна из составляющих особой северославянской культурно-исторической зоны46. По предположению советского археолога-слависта И. И. Ляпушкина, разделению славян на три основные группы — восточных, западных и южных, предшествовал не только период славянского единства (дунайский этап истории славянства в VI – начале VII в.), но и последовавшее затем разделение славян на две большие группы: южную, расселявшуюся в лесостепной полосе Восточной Европы, бассейне Дуная и на Балканах, и северную, продвинувшуюся в лесную зону вплоть до Балтики и Ладоги47. Международные по масштабам и организации археологические исследования, проведенные в течение последних двадцати лет, все более доказательно обосновывают это положение. Можно констатировать, что эти две группы этнографически обособляются уже в VII в. и в течение VIII–IX вв. обособление увеличивается, что проявилось почти во всех областях материальной культуры. Степень сходства материалов «верхнерусской культуры» с культурами прибалтийских славянских племен такова, что позволяет предполагать не столько прямую миграцию славян с берегов Балтики в район Новгорода и Ладоги, сколько постепенное развитие и распространение общих инноваций в пределах единой, непрерывной культурно-исторической области.

Северославянская культурная зона входила в состав более широкого объединения, являющегося основным предметом исследования данной коллективной монографии: Балтийского культурного региона. Специфика Верхней Руси здесь заключается в том, что процесс славянского расселения в среде восточнобалтских, а особенно финских племен лесной зоны Восточной Европы, по крайней мере частично, совпадал с процессом формирования Балтийского культурного региона, в значительной степени определяя его характер. Торговые центры Верхней Руси обеспечивали функционирование жизненно важных для экономических связей региона водных путей по Западной Двине, Неве, Волхову с выходами на Волгу или Оку. По этим путям уже в VIII в. началось движение арабского серебра; в 60-х гг. VIII в. оно достигает Ладоги, в течение первой половины IX в. начинается регулярное его поступление через Ладогу в земли балтийских славян, на о. Рюген48, и затем на протяжении более ста лет поступающее из Руси серебро является основным средством денежного обращения во всей Северной и Северо-Восточной Европе. С другой стороны, под воздействием циркумбалтийских связей славянская культура обретала новые, специфические черты, которые вырабатывались прежде всего в крупнейших протогородских и раннегородских полиэтгшчных центрах типа Ладоги49.

Изучаемые сейчас исключительно по археологическим памятникам, эти новые черты характеризовали, очевидно, не только область материальной культуры. Еще 40 лет тому назад Е. А. Рыдзевская пришла к выводу о существовании лишь фрагментарно зафиксированного письменными памятниками общего фонда эпических сюжетов и образов, складывавшегося в смешанной, славяно-варяжской среде и по преимуществу на Руси (в зоне наиболее интенсивных славяноскандинавских контактов, прежде всего Верхней Руси). Лишь частично, в виде разрозненных преданий, легенд, имен, топонимов, сюжетов, исторических известий, этот пласт вошел в состав дошедших до нас произведений как древнерусской, так и древнесеверной литературы50. На Руси он оставил следы прежде всего в новгородских летописях, в меньшей мере в «Повести временных лет», где подвергался наибольшей переработке и систематизации в соответствии с киевской традицией. В Скандинавии он также остался за пределами основных исторических циклов «королевских саг», равно как и эпических сказаний. Отдельные фрагменты исчезнувшего, условно «северо-восточноевропейского эпоса», связанного с Ладогой-Альдейгьюборгом, Бьярмией и другими местами «на Востоке, в Гардах», опознаются главным образом в сказочных, «лживых сагах», таких, как «Сага о Тидреке Бернском», «Сага о Хервор», «Сага о Вёльсунгах», «Сага о Хальвдане, сыне Эйнстейна», и других; лишь в самое последнее время скандинависты находят пути изучения этих материалов51. Между тем вполне допустимо существование не дошедших до нас источников этого круга. По весьма правдоподобному предположению Б. А. Клейбера, один из них мог лежать в основе некоторых известий «Иоакимовой летописи», дошедшей до нас в изложении В. Н. Татищева52. Безусловно, она включала оригинальные материалы, историчность которых не вызывает сомнений, как, например, известие очевидца и участника крещения новгородцев в 989 г. Столь же оригинальны «скандинавские элементы» в этой летописи: единственный из русских памятников, она неоднократно сообщает о Бьярмии, Бьярмаланде, называет ряд имен, из которых некоторые (Адвинда – Отвине) удержались в новгородском оиомастиконе. Потомком Отвине (позднее известен посадник с таким именем) выступает князь Буривой, который воевал с. варягами и завоевал Бьярмию до р. Кумеи (Куммене в Финляндии), где потерпел поражение и после этого умер в городе Бьярмы, на острове. Сын Буривоя, Гостомысл, изгнал варягов, на время захвативших Новгород. Из детей Гостомысла четверо сыновей умерли или погибли, в живых остались три дочери. Сон Гостомысла (из чрева средней дочери Умилы выросло большое плодоносящее дерево, покрывшее большой город) перекликается с популярным скандинавским мотивом (сон Рагнхильд, матери Харальда Прекрасноволосого, первого единовластного конунга Норвегии). Волхвы из Семгаллии (область в Прибалтике), прибывшие к Гостомыслу в Колмогард (Хольмгард), объясняют сон: наследником Гостомысла будет сын Умилы. Им в дальнейшем оказывается Рюрик. Как и дошедшие до нас в «Повести временных лет» варианты, эта версия «Сказания о призвании варягов» не противоречит археологическим материалам. В то же время, особенно в сопоставлении с аналогичными, «гибридными» эпическими сюжетами в западнославянском мире, она раскрывает весьма многосторонний и сложный характер славяно-скандинаво-финских (в северных сагах Бьярмия и бьярмы наряду с финнами также играют особую эпическую роль) отношений на очень ранних этапах.

С учетом возможности существования сложных и богатых эпических и языковых взаимоотношений следует подходить и к анализу дошедших до нас известий, сохранившихся в письменных источниках. В первую очередь это относится к сообщениям летописи о бытовании на Севере русских земель названия «русь». «Повесть временных лет» особо фиксирует этот исторический момент: «...прозвася Руская земля, новугородьци», предваряя его пояснением: «И от тех варяг прозвася Руская земля», и еще ранее — «сице бо ся зваху тьи варязи русь». Та же конструкция — в более древнем тексте «Новгородской первой летописи»: «И от тех Варяг... прозвашася Русь»53.