Чтение онлайн

С помощью мотивного анализа установлена стереотипность «биографий» первых русских князей в ПВЛ, определены семь основных структурных элементов, формирующих описание жизненного пути князя в летописи[105]. Одновременно обозначились «лишние» повествовательные мотивы, коррелирующие с «вставками» в летописный текст, выявленными текстологами («мести» княгини Ольги).

Сочетание устойчивой сюжетообразующей мотивной основы и вариаций в описаниях деяний древних князей дает возможность воссоздать принципы отбора информации летописцами и выявить их идеологические приоритеты (представления о должных, «легитимных» деяниях правителя). Кроме того, проявляется разница источников, откуда летописец черпал информацию о разных князьях (ряд мотивов в описании первых трех князей опущен, отличается от общего ряда и самое реалистическое повествование о Святославе).

В связи с этим можно обратить внимание на до сих пор не отмеченную в историографии закономерность перехода от устной традиции к раннеисторической: отдельные эпические мотивы (принадлежащие разным фольклорным текстам) в первых летописях и хрониках превращаются в литературные лейтмотивы, т.е. в мотивы, повторяющиеся в пределах одного текста. Благодаря такому интертекстуальному повтору они становятся ведущими темами исторической концепции (макросюжета) всего произведения. Поскольку лейтмотивы представляют собой «структурный каркас» текста и «репрезентируют» основную тему произведения[106], превращение мотивов устной традиции в лейтмотивы раннего летописания подтверждает особую роль устных источников в конструировании летописной традиции. Другой пласт лейтмотивов летописного текста составляют сюжеты и идеологические концепты, заимствованные из библейских текстов и христианской литературы[107]. Среди них самым ярким и одним из ключевых в замысле летописца является мотив «братства князей»[108].

Изучение фольклорных истоков западнославянских хроник также базируется на выявлении мотивов и определении их мифических и эпических аналогий. Поскольку лингвистический анализ к латиноязычным хроникам Польши и Чехии практически неприменим (за исключением этимологий имен собственных и топонимов), реконструкция древних преданий, на которые опирались первые историографы, полностью строится на мотивном и сюжетном анализе[109]. Широкий круг мифологических и эпических аналогий известиям хроник о древнейшем периоде истории Польши приведен в монографических исследованиях Я. Банашкевича. Это позволило ему опровергнуть историографический стереотип, заключавшийся в представлениях об исключительно книжном происхождении польских латиноязычных повествовательных источников.

Как видно из приведенных примеров, мотивный подход, сочетающий анализ морфологии текста и выявление исторических характеристик его элементов, расширяет методологический инструментарий исследования раннеисторических описаний. Историографическое рассмотрение работ, посвященных мотиву, демонстрирует, что такой подход разрабатывался именно для осмысления типологически близких случаев перехода от устного (фольклорного) к письменному (раннелитературному) творчеству и был изначально ориентирован на выделение архаичных пластов в более поздних текстах. Возвращение этого подхода в исследовательскую практику изучения раннеисторических описаний раннефеодальных славянских государств позволяет получить качественно новые интерпретации традиционных источников.

Примечания:

1. Лихачёв, 1983. С. 27; Буганов, 1975; Творогов, 1987. С. 337-345; Лурье, 1985. С. 190-205; Клосс, 2003. С. 21-23; Novotn'y, 1912-1913; Регель, 1890; Labuda, 1971.

2. Ср.: Мелетинский, 2001.

3. Шахматов, 1908/1. С. 4-9.

4. Поппэ, 1974. С. 65-91; Щавелёва, 2004. С. 376.

5. См. разбор и опровержение этого тезиса применительно к польским хроникам: Banaszkiewicz, 1998. S. 8-10. Принципы выявления исторических реалий и устных источников Хроники Козьмы Пражского см.: Nejedl'y, 1953. S. 7-9.

6. Алешковский, 1971. С. 12-13, 54-55; Алешковский, 1976. С. 133-162; Робинсон, 1980; Гимон, 2003. С. 51-57.

7. Ерёмин, 1987. С. 51,54-56.

8. Алешковский, 1971. С. 53; Ср.: Цыб, 1995. С. 3-11.

9. Лихачёв, 2001. С. 381-383.

10. Анучин, 1890. С. 81-226; Фроянов, 1993. С. 100-121.

11. Спицын, 1899. С. 79-90; Готье, 1927. С. 204-247.

12. Хабургаев, 1994. С. 115-165; Гиппиус, 2001. Р. 147-181. Ср.: Паршин, 1986. С. 63-82.

13. Ср.: Гимон, 2004. С. 30-34.

14. Об использовании филологических и семиотических методов в истории см.: Успенский, 2002. С. 9-76. Ср.: Бахрушин, 1987. С. 15-35; Лурье, 1997/1. С. 56-99.

15. Леви-Стросс, 1983; Леви-Стросс, 2000. С. 121-152; Бремон, 2000. С. 239-246; Делёз, 1999.

16. Леви-Стросс, 1970. С. 5-24; Серио, 2001. С. 320-329; Автономова, 1977. С. 81-108; Свешникова, 2005; Лич, 1997. С. 591-602.

17. Руднев, 2003. С. 256-258.

18. Силантьев, 2004; Ветловская, 2002. С. 74-124.

19. См.: Grimm, 1822. Уже в 1854 г. Н.Г. Чернышевский писал: «Всякий, кто читал исследования наших молодых ученых о древнейших временах славянской истории, конечно, заметил, что они опираются на исследования Гримма о древненемецком быте...» {Чернышевский, 1854. С. 1-14).

20. Алпатов, 1998; Иванов, 2004. С. 154-160.

21. Grimm, 1854. См. подробнее: Путилов, 1976.

22. Фрэзер, 1983. Фрэзер, 1998.

23. Азбелев, 1966. С. 176-195.

24. См. обобщающую работу: Структура, 2001.

25. Aarne, 1910; Андреев, 1929; Бараг, Березовский, Кабашников, Новиков, 1979.

26. Thompson, 1955-1958.

27. См. практически исчерпывающий обзор и перечень более сотни каталогов и указателей мотивов и сюжетов: Китанина, б.г. Ср.: Тюпа, Ромодановская, 1996. С. 3-15.

28. Thompson, 1955. Р. 3-9; Aarne, Thompson, 1973. Р. 3-10.

29. Aarne, Thompson, 1973. Р. 7.

30. Силантьев, 1999.

31. Миллер, 1897; Миллер, 1910; Миллер, 1924; Веселовский, 2004. С. 337-351.

32. Миллер, 1869/1; Миллер, 1869/2; Буслаев, 1861; Буслаев, 1887/2; Афанасьев, 1865/2. С. 5-55.

33. Потебня, 1989/1. С. 256-270; Потебня, 1989/3. С. 270-274; Потебня, 2003. [34. Согласно А.А. Потебне, мотивы отражают внутреннюю морфологию сюжета по аналогии с внутренней (этимологической) формой слова, которая противостоит его внешней (морфологической) форме: «Внутренняя форма есть тоже центр образа, один из его признаков, преобладающий над всеми остальными ... внутренняя форма, кроме фактического единства образа, дает ещё знание этого единства; она есть не образ предмета, а образ образа, то есть представление...» (Потебня, 1989/2. С. 130-131).

35. Веселовский, 1989.

36. Там же. С. 300. Ср.: Элиот, 1986. С. 476-483.

37. Бахтин, 1979. С. 307-337.

38. Веселовский, 1989. С. 37.

39. Ярхо, 2006. С. 9, 41-45, 257-290, 636; Ярхо, 1927. С. 7-28.

40. Б.И. Ярхо фактически признал это, объединив в один раздел проблемы перехода мотивов и персонажей из текста в текст (Ярхо, 2006. С. 257-290).

41. Берёзкин, 2007. С. 166.

42. Там же. С. 168-169.

43. Ключевский, 1989/1. С. 403. О «топике» древнерусских житий (стандартных образах, сюжетах и повторяющихся мотивах) см.: Руди, 2005. С. 59-101.

44. Ключевский, 1989/1. С. 358-438.

45. Веселовский, 1989. С. 300-301.

46. Гаврилов, 1990. С. 17. В некоторых работах мотивный анализ трактуется как один из текстологических методов (Гришулин, 1998. С. 184-196).

47. Михайлова, 1999.

48. Меликов, 1999; Клейн, 1998; Клейн, 1994. Даже такая классическая историко-филологическая тема как проблема гомеровского эпоса требует дальнейшего изучения с помощью мотивного и тематико-типологического анализа. «С позиций классического языкознания и литературоведения гомеровский эпос наиболее изучен, препарирован и откомментирован, а вот подход к нему со стороны фольклористики только начинается...» (Клейн, 1998. С. 4). Ср. рецензию на эту работу, написанную с позиций классической филологии: Цымбурский, Файер, 2002. С. 179-189.