Чтение онлайн

– Разоблачить? – переспросил фабрикант.

Сделал он это, скорее всего, механически, но чтобы не возникло недопонимания, Фома Фомич поспешил объяснить:

– Мы должны будем застать виновного с ключом в руках возле игрушки. Хорошо, если в этот момент он будет ее заводить. Тогда ему уж точно не отвертеться, и придется объяснить, зачем он это делает.

– А как же быть со словами обезьяны – «Протасов Савва, здравствуй!». Ведь игрушка так говорить не умеет. – Фабрикант, похоже, не торопился отказываться от мистической версии.

– Сейчас я не готов ответить на ваш вопрос, – не глядя на Протасова, проговорил начальник сыскной. – К тому же этих слов никто не слышал… – добавил он после паузы.

– Как никто, а я? – Глаза фабриканта вспыхнули недовольством.

– Никто, кроме вас… – поправился фон Шпинне. – Но довольно об этом, отринем домыслы, устремим наши взгляды на факты. Чтобы разобраться, мне понадобятся некоторые сведения…

– Какие?

– Расскажите обо всех домочадцах.

– Про лакеев тоже? – спросил несколько озадаченный промышленник.

– Нет! Только о тех, кто сидит вместе с вами за обеденным столом.

– Ну… – Фабрикант осторожно, чтобы не испортить прямой купеческий пробор, пригладил седые волосы. – Помимо жены, Арины Игнатьевны, со мной живут все мои дети: четыре сына и две дочери. Они могли бы жить и отдельно, но я считаю, лучше, когда все вместе. В одиночестве недалеко и до беспамятства… – Он замолчал, внимательно посмотрел на фон Шпинне. Как показалось последнему, даже немного подался вперед. – Вы думаете, кто-то из них заводит обезьяну?

– Сейчас рано говорить об этом, единственное, что нам известно, – обезьяну заводят… Но мы отвлеклись, расскажите о ваших сыновьях.

– Самый старший – Николай, он у меня женат на Екатерине Прилукиной. Семья хорошая, но вот дочка у них туда-сюда…

Упомянув о невестке, Протасов недовольно поморщился, точно откусил чего-то невкусного, лежалого. Начальник сыскной понял: выражение «туда-сюда» не отражает истинного отношения ситцепромышленника к жене сына. Настоящие чувства отец прячет глубоко в душе. Тем не менее Фома Фомич решил расспросить о Екатерине подробнее.

– Вы недовольны невесткой? – проговорил он без видимого интереса, как бы между прочим.

– Ну, не то чтобы недоволен, а так, сомнения у меня…

– Какие?

– Сомневаюсь, что пара она моему Николаю…

– Вот как? Отчего же вы не воспротивились женитьбе?

– Да ведь я сам и сосватал ему эту Прилукину! Родителей давно знаю, люди уважаемые… А дочка… Ну, да ладно! Теперь уж поздно мотней трясти, что сделано, то сделано. Пусть живут, внук растет.

– Расскажите о Николае.

– Он сам по себе человек неплохой, спокойный, рассудительный, никогда лишнего не скажет, а вот то, что влиянию он может разному поддаваться, этого я раньше не замечал. Теперь же вижу – Катька, ну, невестка, вертит им, как хочет. А он слушает и делает, что она ему подсказывает…

Старший Протасов опять с сына Николая перескочил на невестку. Со слов промышленника получалось, если кто в чем и виноват, то, конечно же, Екатерина.

– И что же она ему подсказывает? – спросил фон Шпинне.

– А то! Уходить, мол, говорит, надо из отчего дома. Велит ему, Николаю, долю требовать у меня, да свое дело заводить… Вот что, негодяйка, делает!

– А вы? – поинтересовался начальник сыскной, зная наперед ответ Протасова.

– Я против! Рано ему еще дело свое заводить, пущай ума поднаберется. Я ведь вижу, как он с порученной работой справляется плохо! Долю враз развалит, в этом можно даже не сомневаться. Я ему все это объясняю, и он, когда сидит рядом со мной, вроде понимает, головой кивает. А на следующий день снова старую песню заводит. Катерина ему за ночь всю душу наизнанку вывернет, вот и ходит сам не свой.

– Стало быть, если вы вдруг умрете, это на руку не столько вашему старшему сыну, сколько невестке?

– Умру? – Лицо промышленника посерело и задергалось. Он ухватил бороду и принялся ее мять.

– Все мы смертны, одни раньше, другие позже… – Говоря эти слова, начальник сыскной не сводил пристального взгляда с Протасова. Фабрикант сидел на стуле как на раскаленной сковороде. – Итак, если бы вы вдруг умерли…

– Катька бы порадовалась. Тогда бы они развернулись!

– Я правильно понимаю, если у вас в семье и есть враги, то это, прежде всего, ваша невестка – Екатерина?

– Нет! – отрицательно мотнул головой Савва Афиногенович. – Она мне добра, конечно, не желает, но чтобы врагом быть, для этого сила нужна, характер, а у нее нету – баба.

Начальник сыскной удовлетворенно кивнул и спросил:

– Как зовут вашего следующего сына?

– За Николаем Никита родился. У них разница в два года. Он, в отличие от Николая, баламут, все норовит в Питер уехать…

– Зачем?

– В университетах учиться. Но я ему не верю. Какие там университеты? У него и в гимназии-то все не слава богу было. Учился плохо, с горем пополам закончил. Экзамены сдал только благодаря мне, я старался – учителей умасливал. А в Питер потому ехать хочет, что есть у него там зазноба одна, к ней вот и рвется…

– Зазноба? Кто такая?

– Да соседка наша, Глашка Кирсанова. Уехала туда, а теперь вот письма ему пишет, зовет, чтобы приезжал. Но я не пускаю, еще чего! Куды он поедет? Ума нету, людей только смешить! – раздраженно проговорил Протасов.

– Кто ваш третий сын?

– Андрос, этот художником быть хочет. Все рисует что-то у себя на чердаке, тоже в Питер просится, на художника учиться… – Глаза у фабриканта подобрели, но лишь на мгновение, после чего сделались еще суровее, чем были.

– А его почему не отпускаете?

– Да я бы отпустил, но тогда и Никиту отпускать надо. А кто делом-то семейным заниматься будет, кто?

– Старший и младший! – сказал начальник сыскной.

– Ну нет! Старший, я вам уже говорил, ломоть отрезанный. Катька рано или поздно заморочит его, убежит он с ней куда-нибудь. Я о том, что дело ему передам, даже мысли не имею. Младший, Сергей, молод еще, ему учиться надо, да и чувствую, нет в нем коммерческой жилки, созерцательный он какой-то. Сыновья у меня, хоть оно и нельзя так говорить, никуда не годятся. Вся надежда на внука.