Чтение онлайн

И Николай чуть было не рассмеялся. Вчера, когда он приступил к Ларе с расспросами – как вышло, что она извлекла доверенный ей артефакт из банки, да и еще и пустила его в ход, девушка тоже сказала ему: «Это вышло почти случайно». И что было с этим делать? Невозможно любить человека по частям. Так что приходилось принимать все эксцентричные выходки Ларисы Рязанцевой как должное.

– Шаболовского душегуба когда-то вся Москва боялась, – сказал Кедров. – Даже я это помню. Хоть я еще и в школу не ходил, когда его расстреляли – вместе с женой, которая была у него на подхвате.

Вкратце Николай Скрябин вместе с Ларой и Мишей Кедровым уже изучили материалы «комаровского дела» в архиве НКВД. Но именно что – вкратце. Дело включало в себя двадцать с лишним томов – несмотря на то, что в начале 20-х годов, когда «шаболовского душегуба» поймали и осудили, в ОГПУ уделяли бюрократическим вопросам не так уж много времени. Однако – имели место тридцать три убийства! И это – только достоверно известные, совершенные в 1922 и 1923 годах.

А ведь Василий Комаров, который терроризировал Замоскворечье в начале двадцатых, формально даже не был психопатической личностью. Заключение психиатрической экспертизы однозначно гласило: вменяем. И это потрясало сильнее всего. Жизнь человека значила для него не больше – а, может, и меньше, – чем жизнь кабанчика, пущенного на сало и колбасу. Ведь кабанчика-то еще надо было вырастить и откормить, прежде чем забивать. А люди, забой которых он осуществлял (ибо он их не убивал, а именно забивал, как скотину на бойне – одним сокрушительным ударом сзади по темечку), попадали к нему в руки без какого-либо напряжения – физического или эмоционального.

Схема его действий была проста и незатейлива, как лущеный лесной орех. Жертвами своими Комаров-извозчик всегда выбирал более или менее зажиточных сельских жителей, приезжавших в Москву с целью покупки лошади. Муровцы поняли это, когда произвели опознание трупов. Комаров паковал убитых в мешки и выбрасывал, словно это были завшивленные матрасы, в речку. Причем действовал он всегда в том же районе, где и жил – в Замоскворечье.

По мнению Скрябина, поймать его на живца не составило бы никакого труда. Достаточно было бы переодеть нескольких сотрудников МУРа в крестьянскую одежду и отправить их потолкаться на замоскворецких конных площадях и рынках – так, чтобы они всем и каждому говорили о своем лошадином интересе. Да еще и снабдить их деньгами из конфиската, чтобы они дело не по делу ими хвастали. Тогда уж наверняка не дошел бы счет убитых до тридцати трех человек!

Но, как видно, Московский уголовный розыск в то время еще не овладел тонкостями работы «под прикрытием». А, может, такова уж была дьявольская, непостижимая удача Комарова. Он сам рассказал во время следствия: один раз, когда он вез к Москве-реке мешок с трупом, его остановил милиционер. И спросил Комарова «Что везешь?». А тот, недолго думая, предложил стражу порядка мешок прощупать. На что он при этом рассчитывал – постичь было невозможно. Но – милиционер обследовал мешок снаружи и беспрепятственно пропустил Комарова. И в этом подлинном факте, пожалуй, мистики содержалось куда больше, чем в духовских бутылках Валерьяна Ильича или в призрачном мячике Ганны.

И всё же, после долгих неуспешных поисков, удача улыбнулась муровцам. Или, может, она просто отвернулась от Василия Комарова. Один из «хомутов» – он так именовал своих жертв – оказался ловчее других. А, может быть, просто не успел опьянеть так сильно, как остальные, во время пирушки в доме Комарова – которую тот всегда устраивал, прежде чем приступать к делу. От удара по голове мужик уклонился, выскочил во двор и начал вопить благим матом – зовя на помощь. После чего душегуба и повязали – совместными усилиями его соседей и прибывших милиционеров.

– Я тоже помню комаровское дело, – сказал Смышляев. – О нем писал в свое время Миша Булгаков. То есть – Булгаков Михаил Афанасьевич. И он упоминал, кстати, что у Василия и Софьи Комаровых остались дети.

– А вас не смущает, Валентин Сергеевич, – спросил Скрябин, – что шаболовский душегуб оказался вдруг причастен к нашей истории?

– Имеете в виду тот факт, что покойный Хомяков хотел вызвать именно его дух? А потом выяснилось: призраку Ганны достаточно было услышать любимое присловье Комарова, чтобы прийти в смятение?

– И вы верите, что всё это просто так, случайно совпало?

– Не верю. Но возникает вопрос: что может связывать между собой призрачную Ганну и Василия Комарова? И, если уж вы с товарищем Кедровым не сумеете в этом разобраться, то я уж и не знаю, кто сумеет.

– Хорошо, – Скрябин без улыбки кивнул, – мы разберемся. Но у меня к вам будет одна просьба, Валентин Сергеевич. Нужно сделать так, чтобы ни Абашидзе, ни Великанов не покидали здание Комиссариата, пока мы наше разбирательство не закончим. И нужно установить негласное наблюдение за обоими – контролировать каждый их шаг. Причем так, чтобы ни тот, ни другой ничего не заподозрили.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал Смышляев. – Ваша задача – как можно скорее положить конец бесчинствам призрака. Иначе пострадать могут уже не только те, кого заморозит Ганна. И я не хочу, чтобы кого-то расстреляли за вредительство, пока мы медлим.

В то самое время, когда руководитель проекта «Ярополк» Валентин Смышляев, бывший актер, режиссер и худрук Московского драматического театра, инструктировал Скрябина и Кедрова, возле запертого на лето парадного подъезда другого театра – Вахтанговского – остановился рослый привлекательный грузин. Граждане, а особенно – гражданки, проходившие по улице Вахтангова, почти все на него взглядывали. Но, сами того не осознавая, почти сразу же о нем и забывали, некоторые – не успев отойти от него и на десять шагов. Грузин улыбался: улыбка словно бы приклеилась к его пунцовым губам.

Минут пять он провел перед фасадом театра, изучая красочные афиши – с интересом, а не просто для отвода глаз. Они сообщали и о премьерах следующего сезона, среди которых были и «Ревизор», и «Соломенная шляпка», и о спектаклях, так сказать, заслуженных – вошедших в репертуар уже давно: о «Гамлете», о «Принцессе Турандот». А ещё – о пьесе Шиллера «Коварство и любовь».

«Жаль, что мы с Верой ни разу сюда не выбрались», – подумал Отар Абашидзе, а потом развернулся и двинулся в обход здания – в поисках черного хода.

Великанов Федор Васильевич стоял посреди обширного подвала, где находился морг судебно-медицинской экспертизы МУРа. И патологоанатом в белом халате – молодой, подтянутый – докладывал ему:

– Оба тела были заморожены практически мгновенно. И это ставит меня в тупик. Мне неизвестна технология, которая обеспечивала бы столь быстрое и полное замораживание живых тканей. Жидкий азот в расчет можно не принимать: он дает совершенно иной эффект. А здесь, как вы видите, – он откинул простынку, прикрывавшую один из оцинкованных столиков, – мы имеем полное сохранение эластичности мягких тканей после оттаивания.

И в доказательство он взял руку лежавшего на цинковом столе голого мужчины, несколько раз согнул и разогнул её в локте.

– А что насчет трупа собаки? – спросил Великанов.

– Такая же картина.

– Но вы же не ветеринар.

Патологоанатом оскорблено хмыкнул.

– Поверьте мне, – сказал он, – моей квалификации вполне достаточно, чтобы оценить посмертное состояние любого млекопитающего – хоть человека, хоть макаки, хоть слона.

– И все же, – Великанов извлек из нагрудного кармана рубашки сложенную вчетверо бумагу с печатью, – я уполномочен забрать из лаборатории МУРа тело собаки и перевезти его для исследования в Московский зооветеринарный институт.